Лебедь

I

В бору между соснами, на небольшой елани, только что раскинута палатка.

Стоят две тележки с облепленными грязью колесами и кузовками. Поодаль, на привязи, пощипывая сухую травку, бродят перепотевшие лошади...

Ярко, бездымно пылает костер. Сосновые ветки весело потрескивают, отбрасывая от себя красные знамена жадного пламени, которое задорно хохочет и пляшет под новым медным чайником и белым, еще не закопченным, котелком.

Солнце склонилось к закату, но еще высоко настолько, что сосны бросают от себя тени ростом не более самих себя.

Возле палатки всего пятеро, но окрестности бора наполнены голосами так богато, точно здесь находится большой военный бивуак, а не стан пяти охотников.

Все пятеро - люди самых различных категорий. Нотариус Коробов, человек высокий, гладкий, рыхлый, с сединою на висках и острой бородкою. Жандармский ротмистр Пржицкий, небольшой, сухой, со стальными глазами и большими рыжими усами. Почтово-телеграфный чиновник Мотков, тонкий, длинный и сутулый, с длинной, как труба, черной бородою, и в очках. Шапочник Фадей Михайлович, чернявый, молодой и тучный. И, наконец, Данилыч, хозяин лошадей и собственник громадного куркового дробовика и лохматой черной утятницы Нимфы, которую он почему-то зовет Нимшей.

Данилыч человек серьезный, коренастый и самый пожилой из всех. Он с трубкою под желтыми и грубыми усами, копошится то у костра, то в палатке, и с господами не связывается.

Между остальными же - горячий разговор.

Весеннее солнце своими острыми лучами пронзило их зачерствевшие за зиму в городе тела и впрыснуло под кожу тот охотничий азарт, в котором зачастую кажется действительностью самая широкая охотничья фантазия.

Кроме того, все эти люди, чуждые друг другу в городе, здесь, в бору, на время были сближены весенним солнцем, неприхотливостью природы и, главное, охотой. Она не только равняла всех, но часто и поднимала малых над большими.

Данилыч, например, был превосходным окладчиком и слугою на охоте, и это внушало к нему почтение. Фадей Михайлович, хотя и поставлял всем товарищам шапки и фуражки своего рукоделия, но пользовался уважением, как самый лучший стрелок в городе. И на садках на него не один баловень судьбы охотничьего мира смотрел с завистью, когда он всех обстреливал. И Мотков, несмотря на свое убогое чиновничье существование, был среди охотников в почете. Он был лучшим собачьим воспитателем, и в его квартире был настоящий псиный институт. Из-под его хлыста выходили прекрасно натасканные пойнтеры.

В городе Мотков терпеть не мог Пржицкого. Он был радикальных взглядов, но, тем не менее, был с ротмистром "на ты" и на этом основании постоянно с ним ругался.

Приятельство же Коробова с ротмистром было понятно помимо охоты.

У ротмистра была красивая жена, а у нее нотариус имел большой успех, разыгрывая преданного друга дома.

Одним словом, дружно и приподнято было о чем поговорить, тем более что все хорошие охотники всегда умеют интересно врать.

На этот раз врал пан Пржицкий. Он расхваливал своего Зауэра и уверял, что кладет им зайца за двести шагов.

Голос его, и без того высокий, то и дело взвизгивал, а никогда не потухающая папироска перекатывалась в губах из угла в угол и поплевывала ему синенькими струйками дыма то в один, то в другой глаз.

- Ты, пан Прыткий, полтораста-то сбрось, я, может быть, и поверю!.. - октавою бросает ему Мотков, подвязывая ремнями сапоги.

- Да ну тебя к черту!.. - огрызается ротмистр, прикладываясь к ружью и примерно вскидывая его. - Я, брат, не ты, - через меру не хвачу... Это ты, ведь, уверял, что у тебя был пес, которого ты научил вместо тебя объясняться с посетителями... А не служил ли он, между прочим, на почтамте?.. Там, ведь ума большого не требуется!..

Нотариус был доволен этой милой приятельской перебранкой и раскатисто и сыто хохотал. Фадей Михайлович улыбался и, разбираясь в ягдташе, насмешливо тянул:

- Завели волынку!..

- Пускай клевещет, - резал Мотков, - Это, ведь, его хлеб насущный!..

- Н-да... За то правду кой о ком утаивал, - двусмысленно ответил ротмистр.

Мотков вдруг уставил на него свои черные маленькие глазки.