Грех



И топнул на ребят:

- Да не кричите вы!..

И вдруг ребячий писк потух, словно пронзительно звенящие колокольцы упали в воду...

Секлетея тяжело поднялась с пола и, подавив в себе рыдания, поплелась на лавку в куть...

Маремьяна просунула голову в разбитое окно и, шевеля пальцами озябших голых ног, слезливо совестила мужика:

- Экой ты, Васинька, какой!.. Ведь у те ребята... А убьешь ее - кто же их призорит, приголубит, ведь тебе же с ними горе-то мыкать доведется... Подумай-ка ты сам!..

Она вдруг захлебнулась слезами... Прорвался надтреснутый, визгливый плач у Секлетеи, и в голос начали реветь все ребятишки...

Должно быть, и у самого Василия вдруг подкатились слезы, потому что он подавлено и глухо, точно с кровью отрывая свои слова от сердца, закричал на Маремьяну:

- Дак, ведь, терпенья нет! Подумай ты сама, скоро жеваное есть начнем... Я говорю - меня вши заели, перемыться не в чем, а она все еще какую-то сударку мне... Да каждую ночь - то, да потому... Тут камень треснет!..

Хрипло, сдавленным обидой горлом, вступилась за себя Секлетея:

- Да родима ты моя, Мартемьяна Игнатьевна... То-то вот и горько-то... Тут ребятишки нагишом ходят... Праздник Христов над головою... Мыла купить не нашто, а он заробил четыре с полтиной на молоканке, да и те...

Секлетея захлебнулась горем...Маремьяна знает, что не зря она горюет. Путается мужик с вольной бабой, много лет таскал ей последнее из дому... Сама не раз видела, как по ночам уносил мешки с мукой, лытки бараньего мяса, дрова сам у себя воровал.

- Ты пошто же это, Васинька!.. - мягко, жалеючи совестит его Мартемьяна, - Ведь, уж слава Богу, не молоденький... Уж и бросить бы дела-то эти надо... Хорошо ли это?..

- Да кто видал?.. - уж совсем незлобиво, а как будто даже с улыбкою, спрашивает Василий. - Ну, может, раньше там что было, али не было... А теперь... Я говорю - меня вши заели, не токмо што...

- Всю жизнь как каторжная, ни дня, ни ночи покоя... - опять скрипела Секлетея. - Стала не ладно, пошла не хорошо... Их, вон, девятеро - надо было выносить... Чертомелишь, чертомелишь - чуть што не ладно, - хлоп, да хлоп, по чем попало... А за што-пошто?..

Опять захлебнулась и старалась просморкаться.

Ноги Маремьяны совсем закоченели. Она скользнула по завалинке к крылечку, вспугнув собаку, постучалась в сенцы. Василий впустил ее. Маремьяна забралась на печку и по-свойски начала тарить Василия:

- А ты бы хоть ребятенок-то пожалел... Ишь, сидят по углам, не спят, перепуганы...

Стешка, всхлипывая, сидит на кровати и трясет разбуженного Максю, а Гавря жмется к матери и еле слышно сдавлено ноет, швыркая носом. Они радешеньки, что пришла к ним Маремьяна. Если бы не она, может, мамонька давно была бы на могилках...

Василий, заботливо заткнув дыру в окошке, сел возле него и ворчал:

- Другой раз и рад бы добром ее уговорить, дак нет!.. Как заведет, как заведет... Просто - ничему не рад!

- Дыть обидно!.. - отзывается сквозь слезы Секлетея. - Терпел бы уж и нужду и болести всякия, да хоть бы греха-то этого не было... А то - последнее из дома, у своих детей последний кусок отбирает да ей, змее подколодной...

Василий уже не может возражать жене с прежней злобою: не то устал он, не то правду она говорила... Он только передразнивает:

- Да-а, так и есть... Хоть бы было што тащить-то!.. Я говорю - рубахи лишней нет, в праздник в люди показаться стыдно!..

А Маремьяна, пригретая на печке, уже ложится на нее и, позевывая, опять тарит:

- А ты бы толком, да по совести... Она бабеночка-то и так замаяна... Скоро великий праздник Христов... Добры люди к встрече готовятся, душу свою от греха очищают... А ты вон чего... Эх, Василий Кузьмич!.. Мужик ты вон какой рабочий, да и не пьяница... Жить бы да жить, ребяток ростить... А они у тебя, ишь, вон... Еще уродиками доспеешь их...

Она вспомнила о своем уродике Никитке и захныкала...

Гавря в темноте все еще всхлипывал и вспоминал, как прошлым летом Стешка, оставшись с ним домовничать, причитала, жалея мамоньку, а он рыл в земле могилку и хоронил в нее щепочку, представляя, что хоронит мамоньку... А теперь так горько, так больно сжималось его маленькое сердце, что будто не он, оно пищало внутри его тоненьким плаксивым голоском...

- Ну, будет сынок!.. Иди сюда!.. - с тяжелым вздохом говорит ему отец, и мальчик, начиная плакать громче, идет к нему и роняет на колени его свою взлохмаченную голову... Ему и тятьку почему-то жаль, и маленького Максю, и себя, и он не может удержаться, плачет голосом...

Секлетея выплакала слезы. Стала, поправила на голове платок, перетянула юбку на высоком животе и без огня потянулась на припечек к квашне...Макся у Стешки на руках уснул, но она все еще трясет его отерпшими руками. Маремьяна вздыхает и позевывает на печи... Василий еще тише и спокойнее бормочет Гавре:

- Ну, будет тебе... Ложись иди, спи, сынок...

На улице перекликались петухи.

Полумесяц - парусный стружек - далеко уплыл по небу.