Двое



- ... Бывало рыбы в этой Обе было - невпроворот!.. Пойдешь после паужина, посидишь, подергаешь с часок, смотришь: на два пирога, да на щербу и есть...

Но Тишка видимо не слушал деда. Он отдавался течению своих мыслей. Вдруг на полуслове перебьет старика и скажет:

- Нонче уйду я, дедка, в Россию... Вот до Петрова доживу, посев продам, выкуплю паспорт и уйду...

Дед не обижался за то, что Тишка перебивал его. Он ведь не столько Тишке, сколько самому себе рассказывал о прошлом.

- Да куда ты уйдешь-то от своей дурости? - спрашивал он Тишку, - Где тебя экого-то не видывали!..

- А вот увидишь!.. Уйду сперва в Россию, а там на море и поступлю моряком! Ей Богу!..

- Ври-и-давай...

- Вот те и ври!..

- Больно ярый... Еще молоко-те на губах не обсохло, а уж навроде волка... Шляющий!.. Мать-то бросить штоли норовишь?

- Сперва брошу, а потом, когда богатый буду, выпишу ее... По крайности земли разные погляжу...

- Поглядишь!.. - дразнил его дед, - Богатый, мотри, будешь...

- А то нет?.. - всплывал на него Тишка, - Да я, ежели захочу - в Америку свисну!..

- Свисни, свисни!.. Ступай-ка лучше к хозяину-то... Он те покажет Америку: за вихры, да об пол!..

Тишка со злым выражением лица делает тот же неприличный жест уже по адресу отсутствующего хозяина.

Дед стукает его костылем. Тишка равнодушно почесывает ушибленное место, не сердясь на деда, и продолжает мечтать во всеуслышание:

- Укачу в Америку, поступлю в машинисты и так зачну работать, так зачну!..

Он эту фразу произносит с такой уверенностью, что даже дед начал верить в то, что это так и будет.

- Ох и шустрый ты Тишка, но видно было, что его черные, живые глаза смотрят гораздо дальше: за леса, за моря, в самую Америку.

- Здесь что?!.. - вдруг срывался Тишка с места и, схватив горсть свежей травы, энергически вырывал ее из земли и бросал наотмашь, - Здесь хоть кто пропадет!.. Гм!.. В работниках у Еремея жить!.. За полдесятины всю весну!.. Да подь он весь к черту!..

Тишка круто обрывал себя и умолкал, разъясняя остальное себе окрыленной фантазией.

Дед тоже молчал. Он уже не придавал никакого значения болтовне парнишки и полудремотно смотрел на Обь.

- Ишь, надо быть, пароход опять идет!.. - всматриваясь из-под ладони, говорит он про себя. - Ишь, как покуривает!..

Тишка вставал на ноги, колол взглядом пространство и долго, не моргая, глядел на приближающийся белый пароход с откинутым назад белым султаном дыма.

Он, в своей обтрепанной одежонке казался бронзовой статуей, крепко ввинченной в вершину кургана.

От кустов пахло черемуховой корою и ноздри маленького носа Тишки широко раздувались, вбирая воздух, и медленно опускалась и поднималась его тощая грудь.

Дедушка Макар журчал:

- Господа, поди, опять на вольный воздух поехали... Чего им - посиживают... Плывут!.. А я вот век свой прожил и не бывал на нем, на пароходе-то... - и прибавляет после паузы, - И не манит, слышь...

Они долго смотрят, пока пароход проходит мимо, провожают его взглядом и молча думают каждый про себя и по своему. Вот пароход скрылся из виду, только чуть заметная струйка дыма рисуется на синеве далей, а Тишка все еще смотрит в ту сторону, смотрит и не двигается.

Голубой тонкой каймою лежит горизонт за Обью, кривой блестящею лентою нежится в зеленых берегах величавая река и голубеет безграничная глубь неба с ярким и горячим шаром посредине, а Тишка стоит на кургане и смотрит, смотрит в даль. Затем он вдруг сжимает свой грязный кулак, поднимает над головою и, кому-то погрозив, выкрикивает отрывисто:

- Эх и укачу же я куда-нибудь!..

Дедушка Макар молчит в ответ, разучившись понимать горячие вспышки юной крови и глядит уже не на Обь, а на широко разбредшийся табун скотины. Тишка спрыгивал с кургана, забирал лагушку с водою, карабкался с нею на худую, затянутую работой лошадь и быстро уезжал на полосы... Так быстро, будто он уже поехал в Америку...

А дедушка Макар, опираясь на посошок, бредет опять по зеленому полю вслед за скотиною и ласкает новорожденное животное поколение любовным взглядом, приговаривая:

- А-а, будьте вы благословлёны!..

И поет над ним, заливается хлопотливый жаворонок, рассказывая какие-то непонятные заморские сказки.