Дорога



В сознание острым уколом впервые вонзилась мысль, что начало длинного пути к покою - есть конец его жизненного пути...

Пугливо и беспомощно заметалась душа его, пытаясь отыскать цель и оправдание жизни, оправдание и смысл той многолетней служебной маяты, которая унесла силы и здоровье и вытравила из души все человеческое...

Но вместо оправдания и смысла, против воли, врывались в сознание образы непоправимо изжитого и такого, что переполняло сердце и мозг тупыми болями и тяжело, непривычно заворочавшимся стыдом...

Старался припомнить молодость, когда еще мечтал быть диаконом, когда произошло первое волнующее сближение с Надеждой Ивановной - красивой, стройной, с одуряюще-соблазнительным бюстом и бедрами, но вместо того выплывала картина первой ссоры с нею, грубой, полупьяной с чисто-полицейской придирчивостью и ревностью... Не прошенным появился лохматый старовер с пачкою кредиток для взятки... Чья-то опухшая от удара щека... Выплюнутый с кровью зуб... Еще взятки, и побои... Длинный ряд уродливых, злых и испуганных лиц... Какие-то упитанные женские тела, бесстыдные сцены...

Хотелось освободиться от призраков прошлого, выкинуть память о них, как ненужное и мешающее, и уснуть, но сон вспугивал частыми ухабами, и смутная явь перемежалась с картинами забытого былого, а былое чередовалось с неясными призраками неведомого будущего... Мысль пугливо метнулась обратно и нарисовала какой-то обрывок из детства - старые заборы отцовского, поповского дома, по которым он босой идет, как по канату, подкрадываясь к кошке, вскочившей от собаки на столб...

Воробьи, желторотые и пискливые, упали из гнезда - взял одного в руку, крепко стиснул... А потом с причетами похоронил живым в ямке, поставил над ним связанный нитками крестик из палочек...

- Ничего, ничего нет!.. - заключает он свои бесплодные искания какого-либо просвета в прошлом, и чувствует, что сосет под ложечкой, и тяжелеет голова.

Вспомнил, что давно не курил, но было трудно лезть в карман...

Возок остановился, и колокольцы умолкли, лишь один чуть-чуть изредка позванивал, точно в глубокую, пустынную посудину падали по одной и по две звонкие золотые капли...

- Далеко до станции?

- На половине!.. - глухо отозвался ямщик, поправляя хомут и ударив по дуге ладонью.

- У тебя близко папиросы? - спросил у жены Петр Егорыч.

Вместо ответа она достала из сумочки и всунула ему в губы папироску. Дала спички.

Закуривая, он почуял, что голова все тяжелеет, и что возок будто валится куда-то в бездну...

Жена искоса поглядела на него и заметила, что нос у него стал синеватым, а глаза утонули.

- Надо открыть у тебя окошко! - сказала она. - Тебе душно?..

- Нет, ничего!.. - негромко сказал он и откинулся на подушку, затягиваясь табачным дымом...

Возок закачался и поплыл снова, утопая в оргии назойливых визгливых звуков. Петр Егорыч снова подпал под их мрачную терзающую власть...
IV

ерез несколько станций Петр Егорыч почувствовал себя плохо. Дорога утомила его, но он скрывал это от жены. Да и теперь на ее беспокойные вопросы, ладно ли с ним, он отвечает, что ладно.

Совсем ему не ладно. Мозг в голове точно весь разжижел и взболтался. Так и переливается. Весь он ослаб, все представляется ему то в желтом, то в синем или в зеленом, то в темно-багровом свете. Его отяжелевшее тело покорно и вяло лежало в теплой одежде, и он не мог двинуть затекшими ногами. С каждым ухабом казалось, что лопнет голова, мозг выльется, и тогда станет легче... Когда возок кренится назад, сердце останавливалось и ждало, пока он нырнет в яму, но возок в ту же секунду опять клонился назад, опять падал в яму, и так бесконечно долго и мучительно качало, что хотелось скорее вывалиться из возка, ткнуться лицом в снег и лежать так дни и ночи, весь остаток жизни...

Но возок поднимался и падал, поднимался и падал, валился на один бок, на другой, скребя задками полозьев, колотил, качал и тряс...

Отягченная телесной немощью душа упала куда-то в яму, точно она была беспомощной, покинутой малюткою и вывалилась из экипажа. Но все же, где-то в остатках сознания жил беспокойный и жуткий вопрос:

- Где же жизнь, настоящая, человеческая, давшая плод?..

Вместо ответа нарисовалась полу кошмарная картина того, как он, еще недавно, выдворял из города семью музыкантов-евреев.

Знал, что некуда им ехать и не на что, что они пойдут со своими скрипками и контрабасом пешком по сибирской стуже, может быть околеют, заблудившись в снежной вьюге, что бесчеловечно гнать их с двумя малыми детьми, но помнит хорошо - в сердце не было сострадания!.. Была сухая деловитая строгость и сознание власти...

Надежда Ивановна взглянула на него и крикнула ямщику:

- Остановись!

Еле расслышав, ямщик остановил лошадей, открыл окно и заглянул в возок. Петр Егорыч, бледно-синий, еле выговорил, протягивая ямщику руку:

- Помоги-ка!..

Ямщик помог ему выйти. Петр Егорыч забрел в рыхлый снег и неуклюже присел на него.

На белом и мягком снегу ему показалось уютно и тихо, звало ко сну, долгому и желанному, и ни о чем не думалось... Только слышно было, как сердце, точно разбухшее в крови, глухо и лениво возилось под фуфайкой и нехотя отсчитывало шаги жизни...

Отдохнувши на снегу, он снова усаживается в возок, а когда лошади трогались, снова терял равновесие мысли, и перед ним нескончаемой цепью проносились полу кошмарные видения... По временам они вызывали те же обрывки прошлого, изуродованного грубым пресмыканием перед чем-то бесформенным и беспощадным, и это "что-то" вставало гигантским и темным чудищем, с непомерно большой волосатой утробою, а на утробе тысячи сосцов. К одному из них он припал в парадном вицмундире, но вместо рук у него звериные лапы с острыми, холодными когтями...

Надежда Ивановна о чем-то спрашивала его, останавливала ямщика, но он ничего не понимал, ничего не хотел и лежал на дне возка в полубреду, в полу сознании.

Когда на станции возок остановился, и Петр Егорыч пришел в себя, один из ямщиков, пробуя тяжесть, поднял за отводину возок и пожаловался с тихой, крепкой бранью товарищу:

- Добрых два мешка!.. Ровно с песком, а не с жиром!..

В Петре Егорыче на миг вспыхнула былая запальчивость, он хотел выйти из экипажа, подбежать к мужику и дать ему по морде, но только тяжело заворочался, притиснутый шубами и, задыхаясь, протянул:

- Скоти-и-на!..

И услышал, что сердце опять беспокойно завозилось, захлопало в крови, а тело беспомощно тяжелело и свисало с костей, как перекисшее тесто...

И жуткая длинная дорога к туманному, кажущемуся несбыточным, покою наполнялась уродливыми призраками уродливо прожитой жизни...