Дорога



- Не жил век-то, а свое здоровье, прости, Бог, пакостил.

- Господи! - протянул он в кабинете, не расслышав слов жены, - Все у меня тут вверх дном перевернули... Авдотья... Иди сюда... Дунька!..

- Да не кричи ты, пожалуйста!.. Как же не перевернуть, когда надо все укладывать? - громче сказала Надежда Ивановна. - Только вот и укладывать-то не знаю, куда и что... Такая уйма разного хлама набралась... Когда и для чего все это копилось?..

Он вышел, рассматривая всюду разложенные вещи.

- Возок из поправки привезли... Видел? Шесть с полтиной взяли.

- Ну, взяли и взяли... - досадливо сказал он и, наткнувшись на старые книги с образцами деловых бумаг, закричал:

- Неужели ты и их везти хочешь?..

- А куда же я их? Ведь всегда из-за них грешил!

- Да на кой мне черт теперь?.. Дунька! Выбрось их куда-нибудь, либо городовому Ваське отдай!.. - и он пнул ногою порыжелые книги. - Да укладывайтесь вы поскорее, что ли. Глаза бы мои не глядели ни на что!

Но, вдруг понизив тон, он присел против старого портрета и спросил:

- Это когда же тебе увеличили?.. А я и забыл про карточку-то...

- На дне в ящике валялась!..

Оба помолчали, засмотревшись на памятник своей молодости...

- В первый год женитьбы снимались еще. А? - сказал он, всматриваясь в лицо жены на портрете. Покачал головою и протянул:

- Н-да-а. будто и не ты совсем. Молодая...

Она опять закурила и смотрела уже не на портрет, а куда-то через стену, на что-то далекое, едва маячащее своей невозвратностью.

А Петр Егорыч рассматривал портрет и чуть слышно мямлил:

- Ишь, в сюртуке еще был... И лицо... Человеком пахнул... Гм. Н-да-а!.. Ты его получше укупорь, Наденька!.. Обверни во что-нибудь мягкое...

Он с какой-то нежной жалостью поглядел на притихшую, смятую временем жену и усиленно стал сопеть и сморкаться...
III

ерез два дня Кулаковы выехали. Обоз с имуществом, под надзором несменяемой Авдотьи, отправили еще накануне.

Петр Егорыч, тяжело укутанный в огромную серую шинель поверх ватной тужурки и мехового пальто, через силу влез в узкую дверцу глухого возка и, усевшись там, почуял себя необыкновенно хорошо. Когда Надежда Ивановна, усаживаясь, запуталась ногами в меховом одеяле и осердилась на неудобства и тесноту, он даже пошутила над ее неповоротливостью, похвастав:

- А я как в колыбели... Хорошо, мягко, каждая косточка радуется...

Надежда Ивановна, тяжело дыша, откинулась на подушку и не могла высвободить прижатой им руки...

- Ну-ка!.. - простонала она...

- Хе, хе... Заклинилась!.. - пошутил он, покачнувшись от нее.

В возок заглядывали улыбающиеся лица немногих знакомых, надзиратель, городовые...

- Всего хорошего!..

- До свидания!..

- Счастливой дороги!..

- Трогай, ямщик!..

Звякнули колокольцы, и глухо запели полозья.

Возок покачался с боку на бок, посунулся назад и тряхнул в воротах.

Сзади донеслись еще какие-то слова пожеланий, мелькнули ставни дома, какие-то прохожие, а потом один за другим побежали назад старые и новые каменные и деревянные дома с тяжелыми от снега крышами...

Но вот они поредели, стали меньше ростом, а некоторые стояли без крыш, будто сняли шапки на прощанье... Вот мелькнул последний, темный и подслеповатый, и мимо маленьких окошек возка понеслись и закружились в разные стороны два исполинских белых жернова - гладкие поля с редкими кудрями заиндевевших перелесков. Путники молчали, изредка и невольно толкая друг друга на ухабах.

Надежда Ивановна, с трудом владея укутанными руками, закурила. Петр Егорыч, выставив из воротника полуседые усы и темный зернистый нос, глядел через окошко в поля и посапывал.

Ему не было ни грустно, ни весело оттого, что он едет в дальнюю дорогу от старого насиженного места. Ему было удобно сидеть, приятно покачиваться, и не хотелось о чем-либо думать... Оттого, что он смотрел в поля - его мысли не окрылялись, не создавали новых образов и не будили никаких желаний... Поля и поля... Их однообразие и белизна даже утомляли старые проросшие кровяные жилками глаза и навевали дремоту... Оттого, что рядом сидела жена - не было ни лучше, ни хуже. Все равно, есть она или нет ее, и не хотелось с нею о чем-либо говорить. Все казалось давно изношенным: слова и мысли, душа и тело...

Докучливо крикливо звенели колокольцы, визгливо пели полозья, и, свистя кнутом, ямщик тягуче выводил:

- И е-эх-вы-ы!..

Но вот вскоре все эти звуки слились в какую-то странную, печально булькающую песню и стали дразнить чем-то смутным и пугающим...