Для вас мы подобрали чудесную коллекцию ароматов, которая никого не оставит равнодушным.

Дорога

Вышел Петр Егорыч Кулаков в отставку на шестьдесят третьем году.
Отяжелел, устал, да и надоела полицейская служба.

- Будет, полаял на добрых людей! - говорил он знакомому доктору тотчас после отставки, - Тридцать пять лет в собачьих должностях пробыл... Каково? Печенка-то, я думаю, теперь гнилушкой стала. Ни дня, ни ночи покоя не было - все нужно сторожить да лаять... А как дело дошло до пенсии - в половину урезали!.. Вот оно как!..

- Н-да... И печенка, и сердце... - негромко и раздумчиво тянул доктор, выслушивая Петра Егорыча, - и нервы поистерлись порядком... Да, да, да-а!.. А ну-те-ка, поднимите руки... Так... Дышите глубже... Еще... Так... Устали?..

- Одышка, батюшка, господин доктор. На лестницу во второй этаж без отдыха подняться не могу!..

Доктор чертил трубочкой по дряблому, багровому телу Кулакова и опять повторял тягуче:

- Да, да, да-а!.. Поизносились вы, поизносились...

- Износишься, брат, - жаловался Петр Егорыч сипло и печально, - Помню, еще заседателем был, губернатора ждали. Надо было дороги починить, мосты исправить, улицы вымести... А народ все рохля, без дубины его, окаянного, не подымешь... Выкатишь глаза на лоб с утренней зари, да так до темной ноченьки и носишься... Приехал - в церкви молебен вздумал отслужить, а тут попа не оказалось дома. Ушел с иконами на пашни о дожде молебен служить... Так, ведь, что было?.. Тридцать телег в полчаса разослал за ним во все стороны...

- Разыскали? - спросил доктор.

- Разыскали... - протянул Петр Егорыч. - Так, ведь, батюшка вы мой, во что это обошлось кулакам моим! Мозоли были!.. А глотку-то как драть пришлось...

- А все-таки вы не волнуйтесь-ка! - посоветовал доктор, - А то, ишь, вас как разобрало.

- Вспомнил, батюшка, господин доктор, вспомнил... Как вспомнишь, так тебя всего и затрясет...

- Чего трястись-то, теперь, небойсь, губернатора не ждете?.. Ну-те-ка, повернитесь!..

- За то тогда же он меня и заметил, - более спокойно и удовлетворенно продолжал Кулаков, - Вскоре же и исправником назначил.

- Не дышите!.. Так... Еще не дышите!.. Хорошо... Можете одеваться...

Кулаков, придерживая тяжелый отвисший живот, наклонился к табуретке за рубашкой и, надевая ее, спросил:

- Ну, что, как?.. Прохлябаю еще годков пяток, а?.. Хе, хе!..

- Прохлябаете!.. Больше прохлябаете... Только так, как-нибудь, поспокойнее... Чтобы, знаете, совсем забыть губернаторов и все такое, подобное...

- Вот-вот-вот!.. Я и хочу уехать к зятю своему... Священствует он у меня в глуши, в маленьком таком захолустье... Я там, знаете ли, буду, как у Христа за пазухой... В церковь только и буду ходить... Да-а!.. И просто с радостью я туда стремлюсь... Внучатки там у меня небольшие... С ними буду нянчиться... Хе, хе, хе!..

- Вот-вот... Затем я вам пропишу кое-какой режимец. Это непременно... Порошки будете принимать... А главное, покой, покой, Петр Егорыч!.. Волноваться вам совсем не следует...

- Хорошо, хорошо! Да и довольно с меня: надоело мне все это, - вдруг сморщился Кулаков, - Просто даже осточертело, будь оно все проклято!.. Теперь даже, когда вспомнишь...

- А вы старайтесь не вспоминать...

- Да ведь... все соки ушли на это!

- Ну, ну-ну!.. Не волнуйтесь!.. Итак, вот вам будут порошки: утром и вечером, и перед едою... Обтиранья водкой с солью... В жаркую баню не ходить. Затем-с, поменьше курить...

Доктор долго еще напутствовал Кулакова и, прощаясь, не взял с него денег.
II

первые в жизни Петр Егорыч почувствовал себя сгорбленным телесно и душевно. Он шел от доктора, казалось, не таким, каким шел к нему. Как-то вдруг все обрюзгло в нем, потянуло книзу и стало бренным и тягостным.

Еще на днях, в регалиях и в мундире был в церкви и с визитом у воинского начальника, шутил, выгнув колесом грудь и живот, молодцевато щелкал шпорами при прощании с Ниной Львовною... А теперь, со снятием обязанностей и власти исправника, точно снялись с плеч и остатки бодрости...

Что из того, что прохожие по-прежнему почтительно или пугливо кланяются - их поклоны как-то не льстят, да и вчерашняя власть не вызывает по себе сожаления... Даже лучше, что ее уже нет сегодня, не давит она своими путами. Но все-таки, вдруг почувствовалась какая-то усталость. Действительно, на покой бы сейчас, в тихую пристань... В церковь бы, помолиться от души, как никогда еще не маливался. Вместо молитвы, бывало, в церкви-то только злился, да кулаки сжимал. Все казалось не на месте, да не в порядке. Даже в церкви...

- Прости меня, Господи Батюшка!..

Когда Петр Егорыч поднимался к себе в квартиру, одышка задержала его на половине лестницы, обнесло голову, и в глазах залетали оранжевые метляки.

Слышно было, как стучит, хлюпая в изжитой крови сердце, и мысли спутались, пересеклись... Весь переполнился внезапным злом и хрипло и отрывисто закричал:

- Авдотья!.. Дунька!.. Эй, ты... Халда!.. Иди сюда!..

Навстречу выбежала бледнолицая пожилая и помятая баба в старом барынином платье и подхватила его под руку.

В комнатах было пыльно и беспорядочно...

Надежда Ивановна высокая и пожилая, с темными кругами возле глаз, со строгим профилем, устало сидела в кресле над раскрытым чемоданом и сердито раздумывала: как бы, не сломавши, уложить увеличенную фотографию в золоченой раме. Она, затягиваясь папироскою, искоса смотрела на снимок с молодой, по-старинному одетой четы и, видимо, что-то припоминала... Он был с усами и маленькими баками, в черном сюртуке, она с пышными буклями, в корсаже с многочисленными, пышно раздувшимися складками.

Проходя в свой кабинет, Петр Егорыч тяжело дышал, волочил сапоги по полу, и устало кряхтел:

- Не радует... А, не радует, доктор-то.

Надежда Ивановна наотмашь бросила папироску и, взглянув на мужа, участливо проворчала: