Дело одинокое

I

Всячина бывала...
Бывало, когда трещали сретенские морозы, Степан экономно сбрасывал с повети двум лошадям и одной корове сено и нетерпеливо ждал тепла. И мысленно считал оставшиеся недели мясоеда и Великого поста...

Он смотрел на окрестные холмы, покрытые толстым слоем снега, таким толстым, что, казалось, и до Покрова ему не стаять. Затем заботливо поглядел на остатки сметанного на повети сена и, как бы желая увеличить его запас, нагнулся, бережно собрал рассыпанную под ногами труху и пригоршнями положил ее в омет.

Прибавилось не больше, как на один лошадиный хваток, а Степану все как будто легче.

Он завистливо поглядел на отцовскую поветь, сплошь заваленную зелеными сенными ометами, так что не было видно даже крыши старого большого дома, и, тяжело вздохнув, бросил возле омета вилы и стал спускаться в тесный, огороженный старым плетнем пригон.

- Еще на степи у них три стога да омет соломы нераспочатый, - мелькнуло в голове Степана и причинило ему какую-то непонятную, тупую боль в груди...

Но Степану было больно не потому, что он завидовал, а потому что в душе его с тех пор, как он ушел от отца, теснилось чувство глубокой обиды...

Чтобы забыть нахлынувшее чувство, Степан подошел к жеребой Буланихе и стал сметать иней с ее худой, костлявой спины, начавшей мокнуть от недокормки и натуги.

Смел иней и погладил кобылу по высунувшимся ребрам.

- Ишь вот, кабы достаток, не выбил бы лошадь из последних сил... Того гляди, опаршивеет... - вслух размышляет Степан и злобно добавляет по адресу отцовского дома:

- А им хорошо насмехаться-то, коли пятнадцать меринов в запряжке.

Дотронулся до больной спины Буланихи. Крупная дрожь пробежала у нее по коже. Она прижала уши, и сердито махнула тяжелым хвостом.

- Ну, ну, не буду... Не сердись... - И отошел к Карьке.

Карька, молодой и сильный, еще не совсем похудел от бескормицы, весело храпнул, навострил уши и не допустил хозяина.

Степану веселее стало: все-таки и у него есть живая лошадь.

И вспомнил он, как на святках, на свадьбе Оксиньи - меньшей сестры, катался он с гостями по улице.

- Человек десять сидело в дровнях! Стрелой бегал!.. У них такой-то и в заводе не было, - злорадно дополняет он приятное воспоминание и громко кричит на Карьку:

- Но-о, ты! Не балуй!

Карька любит, чтобы на него прикрикнули, иначе не дается.

Степан смелее подошел к любимцу, который напряженно стоял на месте, и стал его гладить, ласково приговаривая:

- Ах ты, шельма ты этакая! Ну-у! Ну-у!.. Хе, хе!

И совсем повеселевший Степан идет в свою маленькую некрытую избу, до половины заваленную снежными сугробами.