От 25 июля 1916 года - Письмо с фронта. Новости о литературной жизни и работе

25 июля 1916 г., действующая армия,
штаб 59-ой пехотной дивизии1

Любимый, дорогой Григорий Николаевич!

14-15 июня я был в Томске, но мне не удалось съездить к Вам в Петухово, и я уехал с сознанием непрощенной вины, что я не повидался с Вами2. А между тем быть в Сибири и не видеть своего родного "Батька" -- значит не приобщиться милой родине.

А родину свою через 9 месяцев увидел сильно изобиженной: и засуха, и падеж скота, и наводнения, и пожары -- все стихийные напасти посетили ее, милую3.

Как во сне, пронесся я по ее раздольным равнинам, как мираж, увидел родные горы синего Алтая4.

Вдохнул полной грудью чистого воздуху на Колыванских озерах, поел земляники, свежего меда алтайского, и четыре дня остались снова позади, как растаявшее облачко, и я снова меж болот и тощих лесов Литвы, среди песков и серой, со всех концов России собранной братии.

Хотел дать в "Сибирскую жизнь" очерк, да все некогда5. Хочется сказать много и хорошо, а на это при недосуге нет надежды. Все откладываю, все собираюсь.

Может быть, осенью, когда станем на зимние квартиры, будет вольготнее. А теперь и пользы от нас мало и досуга нет.

В Томске в двух местах я поделился своими фронтовыми впечатлениями и собирался, если бы это было можно, ознакомить широкую публику Сибири с работою сибирских передовых отрядов. Но боюсь, что цензура меня слишком ограничит, хотя там нет ничего подцензурного, да и, кроме того, бросить дело второй раз я не решусь. За три недели тут и так произошли ущербы в деле. Будем ждать окончания войны -- тогда и языки развяжутся. А развязать их надо, потому что это будет полезно для истинного отечественного патриотизма и для самого культурного общества. Впрочем, я говорю банальности.

Литературные дела мои запущены. Перед отъездом на позиции начал большую и интересную работу, роман под кратким заголовком "Чураевы".

Первую часть закончил, отдал Горькому. Он очень одобрил и давал мне денег, чтобы я садился и писал, оканчивал работу, но я уже не мог возвращаться с полдороги6. "Чураевы" символизировать должны и "чур меня" и "чурка", но чурка крепкая, кондовая, остаток крепких кедрачей Сибири. Работа меня захватила, я пишу с увлечением (вернее, писал, так как теперь не пишу, а жду возможности писать зимою) и чувствую, что перо в руке моей сидит крепко, слова отливаются на бумагу с прижимом, план повести ясен, типы рельефны, вообще чувствую себя в своей сфере, так как пишу о народе и о народном. Надеюсь, что если удастся окончить работу -- она будет первой серьезной и зрелой моей работою. Но вот беда: над головою часто носятся аэропланы, а поблизости еще более опасные враги -- невидимые глазом миазмы болезней, хотя и не таких опустошительных, -- могут помешать. Порою думается -- уж не бросить ли отряд и не закончить ли работу. Я ведь могу, потому что доброволец и очередь моя еще далеко... Иначе вон обидно: Виктор Белослюдов ни за что погиб и тоже не на поле брани: а в тылу от воспаления мозга7. Ужасно будет обидно умереть, не написавши серьезной вещи, которая уже намечена и только не оформлена.

Но буду надеяться, что ничего не случится и скоро кончится война.

Читал я, Григорий Николаевич, "Сибирские записки", письма к Вам Ядринцева и Вашу статью8. Письма Ядринцева -- удивительно свежи и ярки. Замечательно остроумны и бодры. Теперь у нас публицисты не умеют так писать, подешевели их слова и мысли, хотя как будто техника совершенствуется.

Но сказка Тараканова о Баян-Ауле изгажена так же, как если бы в крепкий кумыс влить скверненького лимонаду... Помилуйте -- у него киргизы охотятся с биноклем (почему бы не с моноклем), ездят на пароходе (почему не на автомобиле) и курят папиросы (почему уж не сигареты), да и самый сюжет разбавлен интеллигентской, чисто мишурной фантазией. А ведь в подлиннике сказка эта так прекрасна9!

Читал и Вашу критику о моей повести Круг на болоте10. Вы совершенно правы, не одобривши ее. На этом болоте я топтался целый месяц, сидя в Томске и ведя судебные отчеты в "Сибирской жизни". Не даст Бог, первые пять страничек, которые Вам понравились, я расплесну в большую работу, если буду жив, здоров и дождусь конца войны.

Все собираюсь написать Марии Георгиевне, да как-то все не удосужился.

Во всяком случае шлю ей мой сердечный привет и пожелание подарить поэзию еще несколькими стихотворениями такой же силы, как те, о которых я ей писал.

Я думаю, что всегда, когда искренне почувствуешь душу природы и в Природе Бога -- и слова будут звучать, как музыка, и непременно в них почувствуется искра Божия.

Желаю Вам, дорогой Григорий Николаевич, здоровья, бодрости и всего, всего хорошего!

Любящий Вас, Ваш Георгий Гребенщиков.

Напишите мне хоть несколько строчек -- я буду так счастлив, что Вы прочли мое письмо.

Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г.Н. Потанина, связка 115, N 106.

4 О своей поездке на Алтай, о последнем свидании с родными, с отцом и матерью, Г. Д. Гребенщиков впоследствии вспоминает в автобиографической повести Егоркина Жизнь, правда, несколько изменив (может быть, за давностью лет) время своего короткого пребывания у родителей:

    "Моя встреча с ними осенью 1916 года была последней. Я был в краткосрочном отпуску из своей части, стоящей на Карпатах, и пока доехал до Сибири, срок отпуска подходил к концу, но в родное село я все-таки заехал повидать своих стариков..." (Гребенщиков Г. Д. Егоркина Жизнь: Автобиографическая повесть. Славянская типография, Southbery, Connecticut. 1966. С. 342-344).

9 Вероятнее всего, в отзыве Г. Д. Гребенщикова о неудачном переводе Тараканова (к сожалению, сведений о переводчике найти не удалось) речь идет о героине одного из самых древних памятников казахского эпоса -- Баян-Сулу ("сулу" по-казахски "красавица").

    "В казахском лирическом эпосе поэма "Козы-Карпеш и Баян-Слу" является одной из самых древних и широко распространенных среди народа. Так же, как и "Коз-Жабек", эта жемчужина народного гения издавна бытует среди других народов. Один из вариантов "Козы-Корпеш и Баян-Слу" вышел в 1812 году в Казани на русском языке (перевод с башкирского). Версии барабинских татар и один из казахских вариантов записал и издал В.В. Радлов, у алтайцев имеется эпос "Козын Эркеш". Все эти народы поэму "Козы-Корпеш и Баян-Слу" считают своей, а среди казахов бытует более шестнадцати ее вариантов".

    "Г. Н. Потанин, довольно долго изучавший поэму, придавал "Козы-Корпеш и Баян-Слу" исключительное значение. В журнале "Вестник Европы" (1890, кн. 9) и позже в "Русском богатстве" (1896, N 8) он специально останавливается на этом эпосе и дает ему высокую оценку. Сравнивая "Козы-Корпеш и Баян-Слу" с народными поэмами Западной Европы, русскими и восточными образцами, он приходит к выводу, что: "Это самое ценное произведение литературного наследия на всей земле". Из этого видно, что русские ученые уделяли исключительное внимание "Козы-Корпеш и Баян-Слу" и многое сделали для собирания его образцов и их публикации". (Мухтар Ауэзов. Собрание сочинений. Т. 5. Москва, изд. "Художественная литература", С. 190).

Газета "Казахская правда", 1938, 12 февраля сообщает: "Поэмой "Козы-Корпеш и Баян-Слу" интересовались не только ученые, она была известна и русским писателям. В одной из рукописей великого русского поэта А.С. Пушкина найдена краткая запись сюжета поэмы".Подстрочный перевод на русский язык одного из вариантов поэмы.

В повести Г. Д. Гребенщикова Ханство Батырбека упоминается "сказка о славном богатыре Кызу-Курпеше", кроме того, один из героев повести носит имя Карабай, так зовут бая народной поэмы.