От 21 сентября 1915 года - 80 лет Потанину -- дело нешуточное. Болезнь, война

21 сентября 1915 г., с. Колыванский Завод1

Дорогой, милый Григорий Николаевич!

Не знаю, с чего начать: плохо держится в руке перо, плохо работает мозг.

Сегодня первый день, как я поднялся на ноги, и радуюсь, что 21-е сентября буду праздновать почти выздоровевшим.

Вы не можете себе представить, как я все лето жил этим 21-м сентября, как много я на него рассчитывал, по крайней мере, в том масштабе личных предположений, который мог быть у меня как у здорового работника и сына своей родины. Еще в июне я написал статью о своих встречах с Вами -- для "Ежемесячного журнала"2, в июле другую -- для "Жизни Алтая"3. В августе написал рассказ для юбилейной газеты4. Написал было и стихи Белая ладья для "Сибирской жизни"5, но без себя (подчеркнуто автором -- Т. Ч.) не решился туда посылать, там ведь Вяткин, и все мои писания обречены на преследования. Вообще в "Сибирской жизни", пока там Иванов, Вяткин, Крутовский, я работать не намерен6. Но это, я думаю, не причинит никому ущерба, тем более, что пишу я все меньше и меньше.

Вы замечаете, конечно, что болезнь быстро подсовывает в письмо нервные отступления от сути этого письма.

Вообще письмо, видимо, будет неровное и пестрое, а между тем мне все-таки хочется его продолжить, чтобы подольше побеседовать с Вами.

Итак, сегодняшний день я чувствую, как говорят, всеми фибрами своей души и мысленно делаю экскурсии в Томск и разные концы Сибири и в пространства большой Вашей работы, историческое значение которой не мне оценивать.

Сегодня я хочу праздновать по-идолопоклонски, по-язычески. Я имею перед собой Ваш портрет, я хочу перед ним сжигать "арчил" своих чувств и мыслей и, как шаман, совершать полеты в Томск, к Вам, к товарищам и ко всем, кто с Вами или возле Вас7.

Свалившись в постель 2-го сентября, я рассчитывал, что если даже "оклемаюсь" 12-го, и то 14 выеду, а 20-го сентября буду в Томске, хотя понимал я, что собственно мое присутствие без предварительной какой-либо работы -- ноль. Однако хотя бы из эгоистических побуждений я стремился туда... И вот 12-го я понял, что не придется мне поехать в Томск к юбилею. И попросил жену телеграфировать Бахметьеву8, что не могу приехать. После этого я стал Вам составлять приветственную телеграмму. Я помню, что составлял ее при всяком проблеск сознания, но не мог составить, и всякий раз от бессилия плакал и впадал в новый жар. Все-таки какую-то составил тотчас после 17-го, как только миновал кризис9. Не знаю что, но теперь так быстро поправляюсь, что через неделю думаю обязательно выехать в Томск, пока еще ходят пароходы. Иначе я застряну на всю распутицу и буду рвать на себе волосы от тоски.

Тем боле что жена теперь с утра до вечера в школе, и я сижу в пустой квартире с своими коликами в боку и в душе.

Восемьдесят лет! -- раздумываю я сейчас, бродя по полутемной от непогоды комнате. Боже мой, какой это великий подвиг -- прожить в условиях русской жизни восемьдесят лет, из которых по крайней мере 60 отдано работе, страданиям и всем тем сюрпризам несправедливости, на которые так щедра административная Русь, зорко бдящая за каждой живой душой!

Вы -- титан, Григорий Николаевич, Вы каменный богатырь, о Вас разбиваются многие грозы сибирских реакций, Вы уцелели вместе с Вашими бессмертными идеалами, верой в человека, в то время когда тысячи молодых, здоровых погибали в сибирских тундрах!

О, Вы действительно полубог, и хочется Вам просто, без пафоса, сказать о том, что нередко душа общающихся с Вами тянется к Вам, как растение к солнышку, и, отогреваясь, набирает бутон, чтобы расцвести и благоухать!

Милый, хороший Григорий Николаевич!

Если есть какой-либо Большой Бог справедливости -- а он есть -- это уж Вы как хотите! -- Он вознаградит Ваши страдания, Вашу подвижническую жизнь, Ваши колоссальные труды тем, что исполнит Ваши желания, приукрасит нашу великую мать-родину культурою и светом еще на Ваших глазах так, как Вы даже не ожидаете. Не даром же мы живем во времена чудес, когда сказки претворяются в явь и когда пятилетие совершенно изменяет физиономию целых областей.

Война эта, как чистилище, сожжет всю гниль в российских порядках, а в Сибирь, Вы видите, вслед за великим переселением народов идут волны пленных, волны беженцев, это не балласт, это наши культуртрегеры... Что делать, если мало нас, сибиряков? Мы не встречаем их враждебно, мы приютим их всех, все они оставят нам свои культурные работы, а дальше и сама Сибирь не дремлет. Я верю, горячо верю в славное близкое будущее колыбели великого Потанина!

Пока кончаю письмо! Простите, если что-либо наболтал неумное. Крепко обнимаю Вас, милый, дорогой учитель!

Преданный Вам Г. Гребенщиков.

Спешу отправить письмо на почту к двум часам дня, потому оно и не окончено как надо.

Научная библиотека Томского университета. Отдел редких книг. Архив Г. Н. Потанина, связка 115, N 1263.

5 Названные стихи в "Сибирской жизни" за сентябрь 1915 г. не обнаружены.

9 Телеграмма Г.Д. Гребенщикова с поздравлениями появилась в "Сибирской жизни", вместе с другими многочисленными приветствиями, 27 сентября 1915 г. (N 211).