Из моей жизни



И знаю, родители мои очень гордились тем, что средний сын у них "выходит в люди". Особенно, когда на старости они испытали ласки и гостеприимство уже от моих друзей и в моем доме. Так что, когда мне удавалось денек-другой приезжать к ним в гости, я видел полную чашу благоденствия и мира, и в особенности видел радость матери, которая не знала, как принять и чем угостить меня или моих друзей. И мы подолгу говорили с нею по ночам и вспоминали те унылые дни ее скорбей, когда она, беседуя со мной и изливая передо мною свои думы, не раз мечтала вслух:

- Вот выучу тебя - хоть ты будешь у меня человеком... Учись. Учись, мой сын! И вспомнишь ты тогда слова мои: не даром же я горе мыкаю и проливаю слезы...

И голос ее делался твердым и уверенным, когда она внушала мне, тогда девятилетнему парнишке: "Ты должен быть, как Ломоносов! Либо, как Кулибин! И помню, показывала мне в книжке Паульсона и Кулибина, и Ломоносова.

Много встает в памяти картин, значительных и ярких, из жизни милых сердцу и ушедших стариков моих, но для воспроизведения их я напишу когда-нибудь большую книгу... В этом же беглом рассказе я хочу упомянуть лишь о моменте моего последнего прощания с ними.

Как я упомянул выше, оба они умерли в 1920 году без меня в тяжелый для всех русских людей период, когда только что началось великое рассеяние. Писали мне, что мать умерла на посту своей постоянной добродетели. Она всегда всем помогала, чем могла, советовала, гадала, заговаривала. А последние годы ездила лечить и повивать по множеству окрестных сел и деревень. Слава о ее лечении была так велика, что врачи с нею дружили. И вот, видимо, простудившись или заразившись от больных, она заболела и внезапно умерла в тридцати верстах от дома, в деревне Большая Речка. Умерла она семидесяти лет, а отец умер через три месяца после нее на семьдесят шестом году.

Со дня их смерти прошло не многим более восьми лет, а я все еще не могу поверить, что встреча моя с ними осенью 1916 года была последняя.

Я был в краткосрочном отпуску из своей части, стоявшей на Карпатах, и пока доехал до Сибири, - срок отпуска подходил к концу, но в родное село я все-таки заехал повидать своих стариков. Оба они заметно подались, усохли, поседели, но все еще работали вплотную, и мать обильно угощала меня горячими пирожками. Новый дом у них сгорел еще в 1914 году, сын большак был в отделе, а мы, трое младших братьев, все были на войне, и старики жили в своем отдельном домике одни, рядом с зятем, тоже взятым на войну.

Я прекрасно помню эти последние минуты перед расставанием. Мне было как-то весело ехать в свою часть, к своим солдатам, к лошадям, в огромную многомиллионную семью-армию, но я чувствовал, что матушка моя все что-то хочет мне сказать, большое и важное, но не может или не находит времени. Она то и знай хлопочет с подорожниками, целое утро возилась - жарила мне на дорогу шаньги, сдобные булочки, петушков. Как-то незаметно наступил час отъезда - я пошел в низенькую мазанку, служившую отдельной кухней на дворе, так мне захотелось что-то сказать ласковое матери, а главное, побыть с ней наедине. Но ничего сказать не могли мы друг другу. Наконец, зазвенели колокольчики - ямщик мне подал лошадей. Я заспешил, надел фуражку и шинель, уложил в тележку вещи и пошел к матери, чтобы попросить у нее благословения. Вижу, руки у нее затряслись, и все лицо перекосилось от какого-то застывшего в нем невыраженного словами желания или несказанного слова. Перекрестив меня, она вдруг бросилась ко мне на грудь, и впервые в жизни я почувствовал ее, такую маленькую, сухонькую, затрепетавшую в отчаянных рыданиях последнего прощания с самым ласковым из четырех сыновей. Это был именно какой-то краткий и покорный вопль сознания, что она впоследние со мной видится.

Попрощавшись затем с отцом, я сел в тележку и вдруг увидел, что он вывел из двора старую кобылу с жеребенком, по имени Зойка, сел на нее без седла и поскакал рядом со мною. Смотрю - выехали из села, поднялись на Крещенскую горку - он все скачет рядом. Начались поля, показались с детства знакомые призрачные лиловые горы за рекой Убой, а отец все скачет, скачет, разговаривая со мной... Точно не мог расстаться, чуял, что тоже впоследние со мной расстается - версты три уехал от села, и только тут остановились, распрощались и... расстались навсегда...

И вот эти три образа: дедушки, отца и великой мученицы матери встают в моих воспоминаниях, как самые примерные труда, терпения и утверждения жизни, и как самые прекрасные образы той многострадальной и суровой жизни, после преодоления которой я не имею права хныкать и смотреть на Божий свет печальными глазами.

Потому что, как бы плохо ни сложилась моя жизнь теперь - хуже той, какую пережили мои родители, она никак не может быть.

Но об одном я вечно буду сожалеть - это о том, что мне не удалось побольше уделить внимание старым людям.

... О некоторых деталях моей собственной жизни расскажу когда-нибудь значительно позже... А пока слишком много других, более интересных сюжетов.