Из моей жизни



Жена моего деда Соломонида Игнатьевна была чисто русская. Она умерла годом позже деда и не была родною матерью моего отца, который осиротел, когда ему было восемь лет. Девяти лет отца моего сдали в школу в Змеиногорске, но отец там высидел только три месяца, так как детей не только били розгами, ставили голыми коленями на крупный песок, но и подвешивали за руки к потолку на блоках.

Но дома мачеха ненавидела некрасивого "мурзу", как обзывала Соломонида Игнатьевна моего отца за его большое сходство с калмыком-дедом и часто била его, а однажды ударила по голове пестиком, отчего ребенок упал без сознания.

Мой дед, всегда занятый службой, мало обращал внимания на воспитание детей, а их от первой жены было двое: сын и дочь. И вот, девятилетним, мой отец уходит из родительского дома в чужие люди, в пастушки, погоняльщиком на пашне, потом в работники, пока не подрос и стал годным шахтером.

В эти годы дед жил на серебряном руднике Николаевском, (где родился мой отец и я). Здесь дед завел заимку, и ему стал нужен свой работник. Отец соединяет в себе и шахтера по найму и работника у своей мачехи, пока родители решают женить его, чтобы иметь в доме еще и работницу.

Невесту выбрали в казачьей станице Убинской, в тридцати верстах от села Николаевского. Но, по мнению свекровки, молодуха, взятая из казачьей семьи, слишком "нежная", и свекровка, мачеха моего отца, даже вышучивала ее такими словами: "Ей бы по двору ходить да похмыкивать". И молодые супруги, отец 24 лет и мать 19 лет, не получив в надел "ни кола, ни двора", уходят на борьбу с нуждой, не дожив у свекра даже год.

В самом деле, мать моя, вторая из семи дочерей строгой вдовы казачки Столяровой из Убинской станицы, описанной мною в рассказе "Казаки", хотя и воспитывалась в нужде, но была, действительно, нежная и хрупкая, мало пригодная к тяжелому труду девушка, к тому же немножко грамотная, взращенная на ковыльных просторах Иртыша, мечтательница, богомолица.

Удалому, выносливому и загрубевшему в работниках и в шахте отцу мать моя была помощница не подходящая, и уже в первый год после женитьбы отец, в угоду мачехе, раза два побил молодую жену. А в нищете, в вечном труде, в чужих людях, всегда полуголодные, вечно спешащие, скоро обремененные детьми, Дмитрий Лукич и Елена Петровна быстро отравляют свою жизнь вечными ссорами, покорами, слезами. Пока-то удалось купить рабочую лошадь. Пока-то удалось купить старый амбаришко и сделать из него лачугу. Но и в своей избе, как только стал я себя помнить - я понес в душе своей отчаянную жалость к то и дело избиваемой моим отцом матери, и картинка, описанная в маленьком рассказе Грех - не преувеличенная, а приуменьшенная иллюстрация моих детских наблюдений. И не редко, избивши мою мать, отец сам же начинал ее жалеть, ухаживал за ней, посылал к соседям, посылал кого-нибудь из нас в питейное заведение на последний пятак купить шкалик водки для обтирания избитой хрупкой женщины. И я помню, как стыдился он соседок, и как однажды просил прощения у приехавшей к избитой дочери старой и решительной тещи казачки. Тут я впервые увидел и бабушку по матери. У нее все время тряслась голова, говорила она мало, но точно приказывала, хотя была маленькая, сухонькая, чистая, вся в темном.

Я не хочу входить во все тягчайшие подробности семейной многолетней драмы между отцом и матерью. Там, конечно, помимо злобы и нужды была и ревность. Как это ни странно, отец имел одну давнишнюю любовь, и мать мучила его непрерывными преследованиями и покорами.

В общем, мое детство было тяжко не тем, что до 12 лет я не имел своих сапог и даже в школу пошел в старых валенках матери, не тем, что мы, дети, жили по неделям на воде и старой ржавой корке хлеба, а именно тем, что почти никогда не видел я радостного лица матери, пока, в веселую минутку, не развеселится, не расшутится сам отец... Но эти праздничные минуты были очень редки. Пройдя пешком двенадцать верст из шахты, отец, измученный, голодный, сваливался на пол и заставлял меня прочищать пальцы его ног. И вот я помню, что окровавленные, разъеденные колчеданом, купоросною водой и грязью в шахте, ноги его между пальцами представляли сплошную рану. Между тем, чуть вздремнув, отец должен был до рассвета идти три-четыре версты на свою излюбленную полосу хлеба, где он преображался, делался веселым, пел, шутил. Но, управившись там до обеда, к вечеру, до новой смены, он должен был пройти двенадцать верст до шахты. А тут у матери не могут вовремя испечься хлебы, потому что дрова сырые, либо дрожжи старые... И снова ругань, крик, рыданья, удары по лицу и голове... Грохот посуды, детский вопль, вмешательство соседей... И на много дней неизгладимой была скорбь детской души при виде синяков на милом лице матери.

Оставшись одна с детьми, сидит она, бывало, перед маленьким окошком, склонившись над починкою старого тряпья, и поет, поет свои многочисленные песни, поет, а слезы градом катятся на шитье, и от этого песни ее приобретали ту проникновенность, глубину и печаль, которой я еще ни разу не решился описать.

И до сих пор я удивляюсь: сколько раз оскорбивши друг друга, доводившие другу ненависть до белого накала, люди эти все-таки прожили неразрывно сорок четыре года, и когда в июле 1920 года умерла моя мать, отец не мог перенести этой потери и, как дед, никогда серьезно не болевший, зачах, затосковал, свалился и через три месяца ушел вслед за своей испытанной и верной подругою.

Правда, с тех пор, как подросли мы, дети, и в особенности с тех пор, как в 1897 году женился мой старший брат, а в 1898 году, им удалось, отчасти при моей помощи, отстроить новый дом, между родителями не было ни одной ссоры. Они стали свекром и свекровкой и начали благочестивое примерное житье, и всегда, несмотря на грех в семье, оба они умели нам внушить страх божий, чистоплотность, уважение к старшим. И теперь особенно трогает меня воспоминание о том, как гостеприимен был отец. "Странный человек" для него был всегда первым божьим гостем, и всегда все последнее, все лучшее подавалось или тратилось для гостя. При этом и отец и мать умели быть настолько чуткими и деликатными, настолько тонко и занятно вели беседы, как теперь не многие культурные люди современности способны принять и обласкать чужого человека.