Алтайская Русь



VIII

Hо передача в подданство не вытравила в забеглых людях их стоического терпения, старой веры и дедовского взгляда на жизнь. Они твердо продолжали пребывать в состоянии все той же окаменелости.

Вновь почуяв приближение горнозаводской цивилизации, бухтарминцы еще более замкнулись в старинном укладе, пускаясь на всевозможные хитрости для того, чтобы реформы и приказы начальства как можно менее влияли на их жизнь.

Нередко, приезжавшие с целым отрядом солдат, находили деревню совершенно пустой, так как ясашные люди прятались и ни за что не хотели показаться "посланцам антихриста". Больше всего они боялись, что их будут брать в солдаты и горнорабочие на рудники. Боялись они также всяких мирских людей потому, что сближение с ними считалось великим грехом и еретичеством. У них всегда имелся какой-либо руководитель-патриарх, к голосу которого все чутко прислушивались и который был в то же время как бы доверенным лицом для разных дипломатических сношений с земской избой, ближайшими властями и приезжим начальством. Этот патриарх был и духовным наставником, он крестил и венчал, хоронил и исполнял богослужения в потаенных часовнях и правил "миром", как воевода. Особенно же трудной миссией для такого руководителя было учинять сделки со всякого рода начальниками, которым всем без исключения приходилось бить челом "от трудов честных подарками..." Бывали случаи, когда эти патриархи являлись искупительной жертвой за свою маленькую республику: их хватали и угоняли в ссылку или тюрьму, а случаев, когда их пороли и сажали в амбары или в колодках держали при земской расправе, было неисчислимое множество. Случалось так, что такой президент, приказав своему народу прятаться, сам оставался на всю деревню один и прикидывался или юродивым калекою, или немым и глухим и выдерживал самые жестокие пытки, но не произносил ни одного слова.

Но физические страдания не удручали их в такой степени, как испытания нравственные, когда с тяжелыми колодками на руках и ногах лучшие из них шли в ссылку и должны были видеть, как перед ними на длинном шесте кощунственно потрясали их святыни, медные иконы и старые книги.

Чтобы не видеть этого кощунства, старики часто перед обыском клали свои книги и иконы в печь и, когда входили власти, сами поджигали дрова, а если обыск затягивался, все сгорало в огне...

По месяцам и годам лежали их святыни в заклестерившихся мешках муки на дне горных озер...

Так хранили остатки русского благочестия бухтарминские славяне, несмотря на свою полузвериную лесную жизнь. Крепко блюли и святыню семьи, во главе которой всегда стоял старший в доме, которому подчинялись все, боясь заслужить косой взгляд не только с его стороны, но и со стороны друг друга. Старшим же в семье был тот, за кем чувствовалась сила и способность управлять и трезво взвешивать поступки каждого. Чаще всего им был дед. Когда же такой дед или прадед чувствовал себя не в состоянии следить за хозяйством и семьею, он собирал семейный совет и торжественно передавал свою власть сыну или жене, если она была им признана достойной для распорядка. И уж больше ни во что не вмешивался, а только молился и молча углублялся в себя. Лучшей утехой его было иногда узнать, что приемник достойным образом справлялся с переданной ему обязанностью патриарха. Но часто такой патриарх властвовал до последнего часа своей жизни. А в смертный час собирал всю семью возле смертного одра и, уходя в загробную жизнь, оставлял каждому в отдельности свои отеческие заветы:

- Меньших-то не обижай, - говорил он старшему сыну, - А вы, - обращался к младшим, - Слушайтесь его, да живите так, чтобы добрые люди не косились на вас да не насмехались. Чтобы в гробу-то я спокойно лежал...

И такие заветы блюлись, как непреложный закон.

Иногда в роли главы семьи, нередко многочисленной, оставалась вдова, которая управляла домом и семьею так, что многие старики дивились ее распорядку. Это были поистине Марфы Посадницы, к которым прислушивались так же, как к духовным наставникам. Да и вообще, бухтарминская женщина, несмотря на патриархальные нравы, была не рабыней, а полноправным человеком, и если в молодые годы она то и дело кланялась старшим, испрашивая от них благословения на всякое дело, это не считалось унижением, но особой семейной этикой, в строгом исполнении которой был особенный шик. Не поклоны были унизительны, а нарушение почета перед старшими, и над теми, кто высказывал неуважение к старшим, смеялись, как над людьми взбалмошными и глупыми. Уважение к старшим не было трудом или вынужденной обязанностью, потому что эти старшие не роняли своего престижа, но, напротив, всячески поддерживали его примерными поступками и любовью к младшим.

Прожить до старости без нарушения семейной и общественной этики - вот что было идеалом всякого идущего в жизнь человека. А оттого, что в этом была искренняя вера, люди следовали этому без усилий над собою, с искренним удовольствием. Оттого и в семье всегда царили примерное миролюбие и созидательный дружный труд. Если и случалась когда несправедливость к какой-либо снохе, то она шепотом ночью сообщала о ней лишь мужу и молча переживала ее наедине с собою.

Десяток и полтора десятка детей от родных, снох и братьев не знали между собой никакого различия, точно это были дети одной матери и одного отца, и все одинаково были обласканы старшими, которые называли их ласкательными именами и окружали примерной заботою.

Никаких специальных воздействий воспитания не было, а дети росли удивительно чистыми и непорочными. Правда, где-нибудь на гвоздике для пристрастки висел прутик или двоехвостка - плетка, но в ход она почти не пускалась, так как добродушный дед только все грозил, начиная свою угрозу неизменно с молитвы:

- Это кто грезит, а? - скажет он и, насупив брови, потянется к плетке, произнося нараспев:

- Господи Иисусе Христе Сыне Божий...

Разумеется, дети все же жались в уголок печки или полатей, а деду не приходилось даже взяться за плетку.

Высоко стояли супружеская верность и целомудрие юношества. В баню, например, ходили всей семьей, не исключая сынов и снох, дочерей и взрослых парней, однако же, дурным инстинктам не было места, и брак, хотя и не скреплялся церковью, освещался редкой взаимной преданностью и доверием. Поэтому и жизнь до старости, полная трудов, а иногда и лишений, приобретала смысл, и никому не приходила в голову мысль о самоубийстве, за исключением чрезвычайно редких случаев, когда к этому побуждала какая-либо из ряда вон выходящая драма...

При таком семейном укладе естественно было уважение и к чужой семье, и жизнь отдельной общины не нуждалась в особых нормах или временных законах. Она протекала в мире и благоденствии, управляемая исключительно человечностью в отношениях друг к другу и той простотой нравов, которая не создавала хитрых узлов и условностей, но крепко связывала всех в одну общую семью - коммуну. Природные же богатства края обеспечивали безбедное существование, и ясашные люди из бывших рабов выросли в почетных бояр и витязей, не знавших над собою никого, кроме Господа Бога.

И так протекало много лет, почти столетие, в то время, когда во всей Руси царили плеть и рабство.
IX

Hо вот шестидесятые годы сняли цепи с порабощенного русского народа, томящегося в шахтах и у помещиков, и тысячи новых гостей с ближайших казенных заводов двинулись в горы, а вслед за ними началась колонизация Бухтарминского края при помощи правительства.

Были учреждены пограничные казачьи форпосты, возникли новые селения добровольных пришельцев из России, и, кроме того, потекли в горы с понизовья так называемые "поляки", которым стало тесно на Убе и на западных склонах Алтая...

С этого времени начинается новая эра для бухтарминцев, ознаменовавшаяся в 80-х годах для них еще одной бедою: их повелено было брать в солдаты и взимать с них вместо ясака государственные подати наравне с прочими понизовыми крестьянами.

Жизнь сразу приобрела иной характер, и хотя старинные устои, скованные веками и старой верою, были по-прежнему крепки, однако погнулись перед грядущим утеснением и усилившимся гонением за старую веру, и многие ясашные двинулись на поиски новых свободных мест. Многие ушли в верховья Енисея, многие погибли в голодных степях южного Китая, а многие перекинулись через Алтайский хребет и уединились на реке Кабе, где к нашим дням образовалось также целое царство, но уже с меньшей свободою. Таким образом, граница русского государства снова отодвинулась в глубь Китая, и Бухтарминский край теперь представляет собою редкую по богатству и густо населенную область с многотысячным населением.

Знаменитая Фыкалка, являясь прародительницей большинства русских сел и деревень на Южном Алтае, сама по себе за полтораста слишком лет выросла очень мало. В ней всего только 49 дворов при 336 душах обоего пола. Однако, несмотря на то, что платежных душ в 1910 году в Фыкалке было всего 48, она внесла в казначейство одних только государственных податей 818 руб. 95 коп., а в 1911 году около 1300 рублей. Все же 8 селений Верх-Бухтарминской волости в 1910 году заплатили податей 13493 руб. 51 коп. при 5600 душах обоего пола и при 1046 душах тяглых. А всего на Бухтарме волостей 5, в них около 40 деревень с населением около тридцати тысяч, не считая 3-х казачьих станиц и целого ряда киргизских волостей.

Селения в Бухтарминском крае разбросаны в наиболее живописных местах, по берегам красивых чистых речек, впадающих в Бухтарму, а некоторые и по берегам самой Бухтармы. Наиболее типичными селениями являются: Фыкалка, Белая, Печи, Язовая, Коробиха, Сенная и Быкова. Последние четыре деревни стоят на берегах Бухтармы.

Следует упомянуть, что громадные деревни Солдатова и Солоновка, населенные значительно позже так называемыми "поляками", пришедшими в 60-х годах XIX в. с рек Убы и Ульбы, с западных предгорий Алтая, составляют совершенно особую категорию и не считаются "ясашными".

Все эти ясашные деревни состоят преимущественно из густо населенных деревянных домов древнерусской архитектуры. Правильных улиц почти нет. Дома строятся окнами всегда на солнце, так что очень часто на улицу выходят глухие стены без единого окна.

Дома обыкновенно очень высокие, с маленькими косящатыми окнами, покатыми крутыми крышами и замысловатой резьбой или хитроумной покраской на ставнях или причелышках: При домах, которые всегда строятся связью, т. е. с глухими сенями, разделяющими две избы, обыкновенно имеется глухое высокое крыльцо. Одна изба под собою имеет подполье, и в ней стряпают, столуются и беседуют, а другая делается обыкновенно выше первой на три ступеньки и представляет собою домовую молельню. Называется она горницей, т. е. стоящей горнее, выше избы. Там широкие божницы с множеством старинных икон, и в этих горницах уединяются для молитвы старики. Но чаще всего горница содержится холодной, не жилой и служит хранилищем разного добра: одежды на шестах, пряжи, холста, сундуков и тому подобное.

Под горницею обыкновенно находится темный подвал с потолком и полом, весьма низкий, так что надо ходить сгибаясь, и там хранятся съестные припасы: масло, мед, солонина, пиво. Для хлеба же и прочих запасов имеются всегда крепкие амбары, а для сбруи и орудий по хозяйству - обширные завозни. Для скота - просторные дворы и пригоны, в которых накапливается никогда не убираемый навоз, и потому часто заплоты врастают в землю, а летом скот бродит по жидкой грязи по колено. Бани в деревнях всегда черные, расположены по берегам речек, и в них не моются, а только парятся вениками, а потом совершенно красные и голые, прикрывшись одним веником, идут в речку и купаются. Это проделывается и зимою, несмотря на трескучие морозы.

Едят бухтарминцы хорошо, начиная день обедом. Вставшие рано утром, все сперва идут на работу и, уже "промявшись", часов в 8-9 - обедают, а около 2-3 часов "паужинают", и вечером перед сном ужинают. Таким образом, больше трех раз в день не едят, но зато все эти три раза едят плотно. А так как чаю ясашные люди никогда не пьют, потому что "чай делает поганый китаец, поклоняющийся дракону", то этот напиток заменяет квас, всегда хороший, ядреный и имеющийся в изобилии. Ложатся ясашные рано, тотчас как стемнеет, но встают рано, летом на заре, и зимою после вторых петухов, до свету.