Алтайская Русь



А позже, когда китайцы узнали, что русские люди поселились в их владениях оседло, они даже помогали им обзавестись хозяйством. Так, первым бегунам, заселившимся на реке Белой, Шарыповым, Лысовым и другим, было выдано китайцами по одной живой свинье и по одной козлухе на каждую семью - "на племя".

Но такая помощь не могла, конечно, избавить Бухтарминских "каменщиков" от лишений, какие они претерпевали еще многие годы. Достаточно сказать, что люди эти питались сваренными в воде лоскутьями своих кожаных котомок и обсасывали их железные пряжки. И при этом еще острили:

- А в ней, в этой коже-то, поди-ка, настоящее мясо ляжевало, потому она, ведь, скотская...

И когда первым засельщикам удалось посеять немного ржи, они с невероятным терпением, зимою, скоблили стеклышками в деревянных корытцах замороженные в воде зерна, чтобы получить столь желанное тесто.

Поставленные в такие условия люди, казалось бы, должны были вести полузвериный образ жизни.

Однако, в натуре русских беглых людей, как бы невежественны они ни были, помимо животного инстинкта самосохранения, было нечто более ценное и высокое. Это, конечно, была вера, слепая непоколебимая вера в Бога, а вместе с нею и вера в жизнь, в лучшее ее будущее. Что такое пережитые бедствия? Это только Божье испытание, или искушение дьявола. И униженные и оскорбленные, рабы и преступники, беглецы и бродяги в дебрях Алтая закладывали свое новое, вольное царство.
VI

К половине XVIII века в горах южного Алтая была уже целая сеть русских деревень.

Деревни эти были, разумеется, до смешного малы, но, разбросанные по ущельям, они плотно садились на новую почву и запускали в нее свои крепкие корни. Вернее, это были заимки в две-три, а иногда и в одну избу, но по тамошним условиям жизни изба с женщиной и квашнею, с топором и собакою представляла значительный культурный пункт. Сразу становилось веселее на десятки верст вокруг, от того что близко люди, оседло живущие совсем по-русски, с русским языком, с шатровой крышей и косящатым окошком. Не удивительно поэтому, что самая первая деревня, ныне именуемая Фыкалкой, искренно и без насмешки называлась "Большой Деревней", потому что в ней было семь домов. Собственно, об этих семи домах существуют различные версии. По одной - все семь изб были в куче, по другой - они были разбросаны по окрестностям, примерно в 2-3 верстах одна от другой, а по третьей версии - тут жило в одно время семь мужиков, семь разных "забеглых".

Теперешняя деревня Фыкалка находится на другом месте, на речке Фыкалке, названной так потому, что старики, поселившиеся при этой речке, пока дошли до нее, порядком "пофыкали", то есть от усталости тяжело переводили дух, "запыхивались". Бывшая же Фыкалка, т. е. "Большая Деревня", находилась верстах в 10 от теперешней, в полуверсте от правого берега роскошной по живописности реки Белой. Нам показывали шесть берез (теперь уже только четыре - две свалились), которые будто бы выросли на общей могиле шести первых "забеглых", основателей "Большой Деревни".

Легенда, а возможно, что и правдивое предание, так повествует о происхождении этих шести берез.

Поселились тут в разное время разных бродяг семь человек. И была между ними одна женщина, потому шестеро завидовали седьмому, обладателю женщины, и всякий раз, как только он уходил промышлять, то есть охотится, к ней заходили то тот, то другой, и чинили над нею насилия. Она будто бы очень любила своего сожителя, но боялась ему сказать о жестокой истине. Наконец, однажды случайно съехались в избушку все шестеро, в то время как был дома и хозяин. Съехались, и по одной версии, в ссоре из-за хозяйки сами перерезали друг друга, по другой - сметливый хозяин хорошо угостил их медовой брагой, а потом перерезал сонных. Сам он вырыл им общую могилу и всех похоронил, а с возлюбленной переехал на то место, где стоит теперешняя Фыкалка.

Такие случаи на романтической почве повторялись не однажды и после, хотя и с меньшим количеством жертв. Герои такого рода событий получили особое название "мясорубов".

Впоследствии профессор Шмурло в своих материалах (Записки Семипалатинского Подотдела Императорского Русского Географического Общества) о заселении Бухтармы называет ее русских обитателей "буйными и своевольными крестьянами, стоящими вне всякого административного влияния, среди которых еще живы воспоминания об охоте за людьми".

Но нам кажется, что прежде, чем обвинять в этом бухтарминцев, следует взвесить причины, по которым вырастали и буйный нрав, и неизбежность тяжкого преступления среди русских беглых.

Верно, что были и такие случаи, когда суровый россиянин, точь в точь как кавказский кабардинец, и ружья свои пристреливал по живой мишени, но это, во-первых, были исключения, а, во-вторых, в тех условиях русской были, в которых протекали целые столетия, нелегко было избавиться от преступников и от злодеев. Они были и, к горькому прискорбию, есть и сейчас, и едва ли существует возможность избавиться от них в ближайшем будущем.

Но такого рода исключения едва ли дают основания для огульного обвинения целого народа, столь героически вынесшего на себе бремя тяжких испытаний и сохранившего, несмотря ни на что, и свой человеческий облик, и свою бодрую жизнедеятельность.

Случаи кровавого зла чаще всего происходили из-за женщин, в которых на Бухтарме был недостаток. Многие забеглые побросали свои семьи и жен на родине, куда не смели возвращаться. Это послужило впоследствии причиной массового похищения чужих жен или девиц и вместе с тем способствовало более широкому расселению русских на Алтае.

Для того чтобы дорогую добычу не отняли обратно, а главное, не учинили бы за кражу ее кровавой мести, похитители искали отдаленных убежищ, где и поселялись новыми заимками, прячась в них, как тайные разбойники. Женщина свыкалась со своей участью; будучи же связанной с похитителем детьми, становилась верной его женой и хозяйкой. Впрочем, похищения чаще всего происходили с согласия самих похищаемых. Бежали жены суровых или старых мужей, или неродные дочери, а также просто влюбленные в своих похитителей, которые окружали украденных подруг заботливою ласкою. Таким образом, русские все шире расселялись по горам и лесам, перекидывались через громадные пространства и фактически овладевали огромной территорией. Но центром, откуда расселялись русские люди, была все та же деревня Фыкалка. Из нее образовались сначала деревни Белая и Печи, основанные в 1742 году, затем в том же году Язовая и Коробиха. Через восемь лет деревня Сенная, а еще через год деревня Быкова. Но Фыкалка создала много деревень и в отдаленных от нее местах, в верховьях Бухтармы, по Берели, по Нарыму, Тургусуну и другим рекам. Из ее же беглецов основаны были первые заимки в среднем течении Катуни, где находится нынешний Уймонский край.
VII

Уже в 80-х годах XVIII века "всякий беглый сброд", как говорит проф. Шмурло, представлял из себя в Бухтарминском крае маленькое государство, твердо ставшее на ноги, благодаря упрочившемуся материальному благосостоянию и богатствам природы.

Но, несмотря на свою вольность, царство это было все же воровским, принужденным прятаться и трепетать за свою независимость.

А с тех пор, как благосостояние бухтарминцев упрочилось, и явилась надобность в сбыте излишков от охотничьего промысла, независимость этого "царства" подверглась большим искушениям.

Занимаясь главным образом охотой, "каменщики" имели постоянную нужду в орудиях производства и других продуктах культуры, железных изделиях, порохе, тканях, соли, зерновом хлебе и проч. Это заставляло их время от времени делать контрабандные вылазки из своих углов, а для таких вылазок требовалось немало изворотливости и риска. Поэтому свои охотничьи трофеи забеглые сбывали китайцам и русским через особых доверенных лиц, избираемых из своей же среды. Эти доверенные, или "торговые гости", люди наиболее изворотливые и смелые, сбывая меха и имея сношения с теми и другими пограничными государствами, должны были платить двойные взятки властям, что для них было обременительно. Кроме того, они поняли, что иметь дело с русскими купцами для них выгоднее и удобнее. Тогда они подбили наиболее речистых и богатых мужиков написать прошение на Высочайшее имя о даровании Бухтарминским забеглым прощения за их укрывательство в чужой стране и о принятии их обратно в русское подданство.

В ответ на это прошение, поданное незначительной группой лиц, и даны были два знаменитых Указа императрицы Екатерины Алексеевны от 15 сентября 1791 года и от 20 января 1792 года "о прощении разного звания забеглых русских людей", а также обложении их ясаком и иными тяготами тогдашней русской жизни, за исключением отбывания рекрутской повинности.

Эти Указы императрицы Екатерины II для большинства бухтарминских "каменщиков" явились неожиданными. На головы вольных людей немедленно же посыпались различные приказы и повеления, реформы и нововведения.

Полученное 1 июля 1792 года в Бухтарминской земской избе повеление от Артиллерии генерал-поручика Колыванского наместничества, правителя и кавалера Меллера прежде всего, гласило следующее:

    "... как Высочайшим Указом между прочим повелено: на избранных вами местах вас поселить, то желающим поселиться в здешних местах объявить, чтобы избрали удобные места отнюдь не в отдаленных от рудников местах и старались бы от нынешних своих жилищ приблизиться к рудникам: для узнания же, где и в каких местах сколько именно мужского пола душ поселиться пожелают, отправлен от меня уездный землемер Сергеев обще с заводской стороны унтер-шихт-мейстером Феденевым, которым показать те удобные места, и где кто поселиться пожелает на коликое число душ, для отвода каждому селению земли, но при этом наблюдать, чтоб менее десяти дворов или семейств в селении не было..."

    "... А о платеже ясака в свое время дастею знать". (Из дел Бухтарминской Земской избы).

И дальше:

    "В Высочайшем Указе от 15 сентября 1791 года преступникам воспоследовало всемилостивейшее прощение, то дабы сию Высочайшую Милость все таковые преступники восчувствовали..."

Но, "восчувствовав" эту милость, беглые поняли, что вольной жизни пришел конец, и потому еще крепче стали западать в потаенных местах, подкупая местные власти считать их умершими или находящимися в бегах. Те же, которые были "прошателями", в том же 1792 году подверглись строгим допросам и через пытки и угрозы давали свои вынужденные показания вроде следующих:

    "от роду мне 42 года, холост, родился ведомства Колывано-Воскресенских заводов от приписанного к оным крестьянина Кирилла Легостаева слободы Легостаевой, с коей был взят и проробил один год добропорядочно на Змеевских заводских работах... Однако в рассуждении своих выгод прельстился звериному промыслу в стороне "Камня", иде же зверей изобильно, по легкомыслию своему вознамерился из той деревни Легостаевой отлучиться того 1793 году, а какого месяца и числа не упомню... Пришел в "Камень" пустым местом через Корокольские улусы скрытным образом. Во время вышеобъявленного побегу как смертнаго убивства, так и воровства и зажигательства не чинил, а вышеуказанный побег я учинил без всякой прекословности. И отныне желание имею быть в числе прочих ясашных и в какой оклад буду положен в указанные сроки, обязуюсь платить оной бездоимочно..."... (Архив Верх-Бухтарминского Волостного Правления).

И длинный ряд таких показаний, несмотря на утайку истинных подробностей хитрыми подканцеляристами, рисует в самых печальных красках бегство русских людей от телесных непосильных и душевных тягостей.

Так, бывший крепостной помещика Антона Францевича Дигариги, сын Прокопия Яковлева, повествует о своем бегстве следующее:

    "Жил я при моем господине добропорядочно, налагаемое от него, что принадлежало, исполнял безостановочно, где уж он Дигарига женил меня на привезенной сержантом Шабалиным, которой и поныне живет при нем Дигариге - девице Орине, Андреевой дочери. От оной же (Устькаменогорской) крепости мой господин переведен в штатскую службу в Колыванскую губернию, и я жил при нем с женою и сыном. Однако, в рассуждении нетерпеливости как от господина Дигариги, так жены и при нем живущего прапорщика Шабалина, а по штатской службе чину его не знаю, но не хотя такого претерпевать во всякое время напрасно наказания, что тот Шабалин с моей женой имел прелюбодеяние, неоднократно я сам заставал" и т. д. (Архив Верх-Бухтарминского Волостного Правления).

Далее, сын Томского посадного Андрей Попов, 47 лет, показывает:

    "Вместо рекрутской службы был взят в Змеевский завод в горные работники, откуда бежал в "Камень" с товарищами соболевать, но, не зная пути, сбились с дороги и попались в село Пошенно, где пойманы, наказаны плетьми и осуждены на вечное сидение в тюрьме при Семеновском руднике... И оттого во всякое время старались приискивать из тюремного содержания выходу способ, пока из службы бежать, однако и убежал, но всех же моих побегов учинено пять".