Алтайская Русь



Пели истязаемые люди и все-таки брели сквозь "строй" под рощей поднятых таловых или березовых палок. Это были поистине каменные люди, нередко состязавшиеся в терпении. Они не только не просили пощады, но из них не могли "выбить" ни одного стона. Старые инвалиды рассказывают, что когда их начинали драть, они брали в зубы полы армяка для того, чтобы не услышали их стона... За упрямство им прибавляли, но они все-таки молчали до конца.

Само собою, разумеется, что в такой жизни бегство в "Камень" являлось светлой, почти несбыточной мечтой. Когда же истерзанному бергайеру из-под тяжелого гнета удавалось перейти заветную линию и скрыться в лесах и ущельях Алтая, он приобретал чисто звериный инстинкт самосохранения и жестоко мстил за всякую попытку поймать его или сам платился жизнью.

В половине XVIII века все малодоступные долины и ущелья, горы и леса Алтая изобиловали тайными беглецами, прятавшимися и от преследователя, и от хищного зверя, и друг от друга. Укрываясь в какой-нибудь пещере, люди случайно сталкивались друг с другом и, как хищные звери, вступали в смертный поединок, потому что верить было нельзя даже самому себе, не только ближнему. И чаще беглецы старались жить в одиночку. Вырвавшись из тяжелой неволи, они, прежде всего, отдыхали на солнце в густой и зеленой траве, промывали в светлых ручьях свои незаживающие от побоев раны, сушили пахнущее колчеданом рубище. И уже потом приходили в себя и придумывали средства к существованию на сегодняшний день... Питались травами и ягодами, а чаще охотились, если не с ружьем, то с ловушками (кулемами) на зверей и птиц. А потом шли дальше, не ведая, что их ожидает впереди, но, имея одно стремление - уйти дальше, как можно дальше, от ужасной своей родины.

Шли, и иногда встречали подобных себе бродяг или кандальников, прятались от них или падали их жертвою, иногда побеждали и в редких случаях находили среди них товарищей...
IV

Cреди таких случайных товарищей чаще всего попадались сектанты-славяне, в котомочке своей имевших медные иконы и старопечатные книги. Тогда, под тенью могучих кедров или лиственниц, завязывался разговор о Боге, иногда неверующий бергайер или каторжанин невольно попадал под влияние сектанта и принимал от него новое крещение вместе с новым именем... Все старое проклиналось, оставалось позади, и начиналась новая, полная своеобразных особенностей, отшельническая жизнь. И если поломанные кости ныли и напоминали о кошмарном прошлом, то тем сильнее привязывала к себе новая вольная жизнь, без каторжного труда и палок, без цепей и подземелья.

Отшельники-сектанты, пробравшись в "Камень", поселялись в наиболее красивых уголках и спасение души своей соединяли с созерцанием красивой девственной природы, тем более что во всем хотели подражать святым угодникам.

    "Место оно, иде же все вселися святый, - говорится в жизнеописании почти каждого святого, -- бор бяша велий и чаша, место зело красно, всюду яко стеною окружено водами и бе видение онаго места зело умиленно".

А этих мест "зело умиленных" - в те времена на Алтае было бесконечное множество. Обилие голубых и говорливых рек, высоких и причудливых гор, покрытых лесами и коврами из всевозможных цветов - все это делало "Камень" земным раем, и люди от плетей и кандалов, от гонений за веру и от тяжкой работы шли туда, как в место, уготованное им еще при жизни за их земные мучения.

Уединенный в девственных лесах, окруженный только птицами да дикими зверями и обвеянный тишью безлюдья, - человек чувствовал близость Бога и неприкосновенно оберегаемое здесь благочестие. Здесь закоренелый преступник невольно превращался в мягкого благоговеющего человека, душа злодея должна была просветляться, благословлять жизнь, но зато как же дорого и ценилась такая жизнь после тяжелого унизительного рабства!

Человек в один миг превращался в хищного зверя, когда что-либо становилось на пути к его свободе и тайному уединению и напоминало о возможности снова тлеть в темнице или быть до смерти истерзанными плетьми. Поэтому русскому беглецу легче и безопаснее было столкнуться в глухих лесах с диким зверем, нежели со своим братом бродягою. Даже полудикие туземцы-калмыки или китайцы, в погоне за зверем натыкавшиеся на бородатого россиянина, в страхе бежали от его суровых глаз. И он шел все глубже в леса, все выше в горы, пробираясь по непроходимым трущобам, по опасным утесам, через страшные пропасти и бурные потоки, через "белки" и альпийские болота, пока перед ним не встала, как престол самого Бога, величайшая ледяная гора Белуха, родительница белых чудесных вод, таких белых и чистых, как те молочные реки с кисельными берегами, о которых рассказывают в сказках и которые уготовлены в наследие только праведным.

Как тут было не дать волю фантазии, как было не поверить в существование рая и ада со всеми ужасами, нарисованными придавленным воображением?.. Как было первым славянам, попавшим на Белые воды, не вообразить себя спасителями истинной веры, нашедшими утраченное благочестие?.. И с непоколебимым убеждением они верили, что святое "Беловодье" и есть тот потерянный и возвращенный рай, к которому издавна гонимые русские люди шли через пытки и кровь, через истязания и преступления.

Инстинкт самосохранения возвышал их до чудовищного подвига в терпении, но они были убеждены, что сделали это во имя и по воле Бога. Оставалось благодарить Его и делиться своим счастьем со святыми угодниками, и усталый путник в жутком уединении, в лесах и на горах, распечатав свою котомку, доставал из нее маленький медный образок, благоговейно ставил его на сучок могучей лиственницы и до изнеможения молился в исступлении религиозного экстаза.

И в тот момент, когда бродяга-сектант доставал свою медную иконку, летописец с полной уверенностью мог занести в свой берестяной свиток, что здесь, в глухих дебрях чужого царства, воздвигнут новый столб русской границы.

И каким-то чудом, может быть, в клювах воронов, а может быть, все в той же котомочке, понеслись таинственные вести обратно на понизовья, спустились в унылые долины русской каторги и тяжелой мужицкой долюшки вести о том, что святое "Беловодье" не сказка, а быль настоящая... Что есть оно, и что есть уже подвижники, спасающиеся христиане.

И вот пошла эта сказка продолжать свои хитрые узоры и увлекать умы и сердца, тронула души и действительно превратилась в быль.

Слава о заселившихся в глухих Алтайских горах русских людях перенеслась далеко за пределы Урала, и хотя там и не знали, где находится это новое обетованное царство, это благочестивое Беловодье, однако многие согбенные странники двинулись по пыльным сибирским дорогам искать его благодатную сень. Рабы суровой жизни, но богатырски терпеливые русские люди, через цепи и плети, сквозь смертельные ужасы и препятствия, пошли на Беловодье, а в котомочках, всего только в заплечных котомочках, понесли с собою и вековой уклад русской были, и свою суровую устойчивость.

И диву даешься теперь, что без почт, железных дорог и пароходов пришел в горы, в ущелья и за хребты весь тот тяжелый груз русского уклада, который вырос в Москве и Пскове и который кажется таким неповоротливым.
V

Первых засельщиков на Алтайских горах ждали тяжелые испытания. Проникнув в глухие дебри, они попали в условия первобытных людей, у которых даже огонь должен был поддерживаться изо дня в день: не всякий имел огниво и кремень. Даже жилье не так легко было построить, хотя лесу и было много. Орудие русской культуры - топор - был большой роскошью, и его мог иметь не всякий: поэтому в первое время строили простые берлоги, покрывали их берестой и таким образом защищали себя от непогод и холода. Кто имел топор, тот не выпускал его из-за опояски и ревниво клал под сидение, когда приходилось беседовать с соседом. Бывали убийства из-за топора. Владелец топора был более обеспеченным человеком, он скорее и лучше других обзаводился жилищем и безопаснее других чувствовал себя в скитаниях по лесам и горам. Если нужно было перейти бурную реку, человек сваливал громадную лесину так, что вершина ее падала на другой берег, и по такому мосту переправлялся. Если он попадал в непроходимую чащу, то прорубал себе дорогу, если встречался со зверем, то смелее вступал с ним в борьбу. Кроме того, топор был незаменим при делании так называемых "салков", маленьких плотиков, на которых люди спускались из верховьев рек с грузами своих охотничьих трофеев: тушами лосей, маралов, звериными шкурами и ягодами.

Самым тяжелым условием для первых засельщиков "Камня" было отсутствие хлеба. Те ржаные, зацветшие сухари, которые когда-то лежали в котомке, были бы верхом благополучия скитников, если бы была возможность где-либо достать их. Но об этом и мечтать не приходилось. Поэтому люди глодали черемуховую и таловую кору и питались мясом зверей: лося, марала и дикой свиньи. Но без огнестрельного оружия добыча этих зверей представляла большие затруднения и даже смертельную опасность. В летнюю пору жилось лучше, потому что всюду было много ягод, ревеня, чеснока, дикого лука и, так называемых, пучек. Когда же наступала осень - бедствия их еще увеличивались. Но колоссальная сила воли и богатырское терпение преодолевали все, люди шли на промысел, ловили в капканы первого попавшегося зверя, запасали из него пищу и на самодельных лыжах, с топорами за опояской прокрадывались к китайским пикетам... не обратно к русским границам, где жестокие розги страшнее голодной смерти, а к чужим иноверным китайцам... Много надо было русской хитрости и смелости, чтобы, не зная языка, расположить к себе "басурмана", взять у него, что можно, и ловко ретироваться восвояси.

Русские бродяги притворялись заблудившимися звероловами, в доказательство чего приносили шкуры белок, выдр и соболей, и китайцы, которых было на границе очень мало, не только снабжали своих гостей мукою, сухарями и солью, но и выдавали им необходимое оружие, ножи, огнива, ткани и нитки.