В Америке...



-- Каков же сюжет пьесы? -- спрашиваю. Писательница в ответ смеется.

-- Никакого там сюжета. Но, вы знаете, хохол этот угадал, что американцам нравятся украинские песни и пляски. А для декораций он купил простые яркие, лубочные картинки и с них скопировал даже все костюмы. Все диалоги по-английски, а самые песни по-украински. И я теперь сама думаю: может быть, пьеса эта и на Бродвей попадет из провинции. Вы не знаете американцев: это сплошь юноши и дети, которых легче всего увлечь простыми красками, бесхитростным весельем и каким-нибудь чудачеством.

За эти годы прошло передо мною много типичных представителей еще более старой эмиграции. Они отличаются, во-первых, трогательной любовью ко всему русскому, их вы можете встретить на каждом более значительном концерте, вечере или спектакле. У каждого из них имеется большая и с любовью собранная библиотека, поэтому их речь более правильная, нежели речь позднейших эмигрантов, но главная их отличительная черта -- помогать по мере сил всяким культурным начинаниям. Делают это они красиво, бесшумно и без рисовки. Так, только так называемой Старой Гвардией, держится до сих пор одно из самых почетных обществ -- это Фонд Помощи Писателям и Ученым. Однако теперь ряды этих людей все более редеют, многие отходят перед натиском новых сил, другие не выдерживают по мере ослабления физических сил и материальных средств, третьи не переносят вносимых в их старые гнезда столь обычных в наше время политических разногласий. Словом, тот симпатичный вид эмиграции, можно сказать, отмирает. Еще совсем недавно один из них, старый учитель пения, покидал Нью-Йорк, чтобы переселиться в теплый край, в Калифорнию. Он давал концерт, пел весь свой старый репертуар. Голос его звучал совсем надтреснуто и слабо, но все-таки он пел о любви, и о двух гренадерах, и о розах в заглохшем саду. Вся армия его друзей и современников была, конечно, налицо, все ему очень дружно хлопали, и на глазах многих видны были слезы. Они чувствовали, что уходит со сцены один из них и что это начало конца их поколению. Я с грустью смотрел на всю эту трогательную картину и думал: все-таки они по-своему красиво умеют уйти со сцены. Сумеют ли позднейшие так же быть верными каким-то своим традициям? Один из них, милый Яков Давыдович, посадил меня как-то в свой автомобиль -- он никуда и никогда не выезжает иначе, как на своей машине. Для него трудно переносить спертый воздух подземки и медленный ход трамвая. Увез меня на Лонг-Айланд, где у него хорошая аптека и весь уют семейного дома. И что же я увидел? Дети уже взрослые, два доктора и один адвокат совсем не говорят по-русски, но жена его, как некогда в России, печет по воскресеньям пироги и все в доме содержит на русский лад, даже самовар предпочитает иметь на столе с песенкой, с древесными углями. Молодая дочка, общая любимица, типичная американочка -- последний оплот семейного счастья. Выйдет замуж -- тогда с трудом удастся Анне Моисеевне залучить ее к себе на праздничный пирог. Да и не понимают они ничего в пирогах-то. Любит Яков Давыдович рыбалку. Может быть, поэтому имеет небольшой клочок земли у нас в Помпераге, чтобы изредка приехать сюда и в теплой компании русских рыбаков поудить рыбку, провести ночь под березами и рассказать, как он в молодости странствовал вместе с другом своим Джеком Лондоном по Америке, не имея где главу приклонить. В рассказе Яков Давыдович скромен, тих и созерцателен, и видно было, что он находил досуг много читать и мыслить о вещах и идеях.

Когда бывает ежегодный бал в пользу европейских писателей и ученых, вы можете увидеть сотни этих представителей уходящей русской эмиграции, и все они чувствуют себя здесь хозяевами, и, правда, здесь приятно встретить редкое количество людей, читающих и понимающих книгу. Они не только читали вашу книгу, если вы писатель, или видели ваши картины, если вы художник, но они умеют без назойливости подойти к затронутым вами вопросам. И, наверное, могу сказать, что как раз того порядка люди, которые больших денег не скопили, но которым можно смело доверить и последний доллар и весь миллион, если он на вас набредет. Между прочим, эта группа эмиграции, имеющая свое лицо во многих городах Америки, имеет еще ту заметную черту, что в ее среде вы совершенно не видите никакой разницы между русской и еврейской интеллигенцией. И это одна из черт, которая особенно сближает вас и в семейном кругу многих Яковов Давыдовичей. Впрочем, в любой лавочке съестных припасов, в аптеке или у любого часовщика вы можете смело рассчитывать на особое внимание, если вы заговорите по-русски. Многие не могут понять, почему все эти люди, некогда покинувшие Россию не от хорошей жизни, до сих пор не могут забыть ее языка и вспыхивают всегда какой-то до смешного трогательной нежностью, если они узнают или прочтут о каком-либо новом истинно культурном достижении русских людей в Америке. Нечего и говорить, что русские вечера Рахманинова, Шаляпина и даже менее великих -- настоящий праздник для всего еврейства. Может быть, на это можно ответить так, что русская культура в своей духовной основе уже давно переросла сугубо национальные пределы и вышла за них как достояние всемирное. Поэтому и пишущему эти строки было бы гораздо легче изображать некоторые особенности различных групп русских людей в Америке не как нечто самостоятельное и отдельное, но как наиболее знакомую среду на огромном поле многоплеменной и многокрасочной Америки.