В Америке...

Г. Д. Гребенщиков
В Америке...
Из цикла очерков "Гонец"

... Пять с половиной лет прошло с того яркого весеннего дня, как я примчался с вами, друг далекий мой, по небольшому некогда Индейскому острову Магаттен, на котором, однако же, нагромоздился величайший в Америке город Нью-Йорк. Тогда, вы помните, я описывал вам свои первые впечатления человека, только что вступившего на землю Нового Света и пытавшегося все осмысливать под углом зрения наполовину азиата, наполовину европейца, только что переплывшего океан из Франции.

Пять с половиной лет и даже более. Что за это время могло произойти с вами. Сколько эволюций, разочарований и перемещений, протертых или перешитых заново одежд, облыселых лбов, поседевших голов, приобретений и потерь, искажений или полных перемен понятий... Сколько появилось вам на смену ставших взрослыми, сколько отошло от вас ваших же родных детей, потерявших вашу веру и язык, сколько навсегда ушло в туман забвения, с недоуменною, но не угасшею надеждою увидеть Родину, хотя бы из гроба в свете лучшего воображения...

О Россия-Русь, беспутная и оголтелая, шатающаяся и беспризорная, нелепая, порой невежественная, но всюду многотерпеливая и ищущая, во всем даровитая и не ведающая, что и рассеянные по всему миру кресты твои или бесконечные могилы есть не что иное, как путь всемирной и победной Твоей славы и несравненного подвига.

Вот вскрикнулось в невольном пафосе и сразу же стало немножко совестно. Но не могу молчать и хоть бы шепотом произнести хотелось бы о том, как, на несмотря на миллион терзаний, несет свой крест и действует, со сжатыми зубами терпит все и все-таки творит и все-таки на всех тимпанах и на всех глаголах трогает сердца чужих народов распластанная по лицу всей планеты, ставшая интернациональною Россия. Не было бы счастья, да несчастье помогло: была ли у какого-либо другого великого народа столь всемирная и столь многокрасочная судьба, чтобы взять на плечи одной нации такое бремя и такую жертву и чтобы и в скорбях, и в поражениях, и в падениях -- всех волновать и всех вести...

Правды о тебе, стоплеменная Россия, еще всей не сказано, но в какой-то хижине или убогой келии бескорыстный летописец складывает о Тебе достойные слова. А пока творится страшная былина, и многие потомки твои не поверят правде твоих ужасов и претворят их в тысячи легенд и сказок...

Даже и теперь, в буднях напряженного труда, часто смотришь и не веришь: что это -- нелепый бред или красочная явь творимой легенды.

Впрочем, на этот раз мне хотелось кое-что сказать о русских людях типа старой эмиграции в Америке. Несколько случайных штрихов...

Русская барыня, приехавшая в Америку с восьмилетним мальчиком за два года до меня, знавшая, кроме русского, три языка, выпустила книгу на английском языке о русской женщине и за это вошла в одну из широчайших просветительных организаций под именем Чотоква. По-индейски это значит: перевязанный посредине мешок. Есть в Америке такое озеро в горах, на нем образовался лагерь отдыхающих народных учителей, и они начали там чтение лекций для местного населения, причем так как сами по себе лекции не привлекали, то учителя стали давать концерты и всевозможные культурные развлечения, и таким образом Чотоква скоро выросла в грандиозные кочующие по Америке таборы и лагеря, и что только не разносили эти лагеря по всей стране: музыку, выставки, науку, песни, балет, литературу и всевозможные гуманитарные знания. И вот на самодельных эстрадах Чотоквы где-нибудь в глухом штате старый полуграмотный русский колонист вдруг видел кого-либо из новых русских гостей, часто с крупным именем, и не сдержанный от радости кричал из публики:

-- Здравствуйте!

Лектор, или музыкант, или певица улыбались в публику широкою улыбкою и отвечали смущенно, но торжественно:

-- Здравствуйте, землячок.

Сколько было радости на целые годы и для уехавших и для оставшихся!

Однажды, к автору книги о русской женщине пришел плохо говорящий англичанин и наполовину на русском, на одну треть на галийском и на четверть на английском языке рассказал, что он тоже писатель, написал драму для американского театра и просил только немножко поправить.

Писательница ответила, что невозможно исправить в один день, тем более что она завтра уезжает.

-- Так вы же будьте ласкови и дайте мне адрес. Я до вас приеду.

-- Я живу в Нью-Йорке. Отсюда более тысячи верст. Как же вы можете приехать?

-- А так и приеду. Возьму тикет да треном приеду.

Прошло много месяцев. Наступила зима. Чотоква свернула свои палатки, и в одно прекрасное утро к писательнице звонок.

-- Хеллоу. Кто говорит?

-- Да это же я, из Каролины, Гнат... Шо драму летом вам показывал. Приехал до вашей милости. Справьте, будьте ласкови...

Всю зиму, почти каждый вечер, приходил ко мне. Платил мне по часам как секретарше и сам диктовал поправки. И все требовал:

-- Пут а пеп ту ит.

Это нечто вроде того: вложите в нее перцу. Ему все хотелось, чтобы вышло веселее и смешнее.

Когда работа была кончена и писательница кое-как исправила грамоту, она все-таки никак не считала эту пьесу литературным произведением. Но мужик упорно куда-то ходил, вел какие-то переговоры, изредка приходил к ней для новых исправлений и, наконец, пропал. Только еще через несколько месяцев получает она чек на довольно приличную сумму, и автор драмы делает скупую приписку: "По совести вам прибавку за труд посылаю. Шоу моя идет здесь хорошо. Скоро буду ставить в другом штате, то надо поправить -- там другой звычай".