Что всего нужнее народу?

Г. Д. Гребенщиков
Что всего нужнее народу?
Письмо профессору N.N.
Из цикла очерков "Гонец"

22 Октября 1926.

Глубокоуважаемый профессор!

Пишу вам на чурке в лесу, при свете и тепле костра. Уже начались заморозки, а в моей хижине керосиновая печка ужасно коптит. К тому же, стекло от лампы вчера сломалось.

Я пришел сейчас с работы -- уже темно, на костре варится ужин и при свете костра я спешу прочесть почту и ответить на срочные письма. Завтра утром, чуть солнышко взойдет, снова побегу на постройку: сами строим себе теплую избу, чтобы можно здесь зимовать.

Какая эволюция произошла с нами за это время -- надо вам написать особо -- это пре любопытно для всякого горожанина. Сейчас скажу лишь, что, если мы живем в крошечной хижине до глубокой осени, то этого не надо объяснять нашей бедностью. Скорее -- заостренностью определенной цели. Словом, об этом в другой раз.

Сейчас же меня очень взволновали все ваши разочарования в вашей работе и злоключения с вашей новой книгой. Я спешу вам набросать кое-какие мысли, которые до завтра наверное не сможет удержать мой мозг. Он теперь так серьезно занят пропорциями цемента к песку и воде, заботою об исправлении криво выложенного фундамента, а главное тем, что лесные материалы для дома часто мочит дождь и я иногда не верю, что когда-нибудь смогу завершить постройку...

А зима все приближается с ее ледяными когтями... В Америке она с дождями, бурями и гололедицей, нежели даже на юге России. Шаляпин как-то назвал ее: семимесячная, отвратительная и сплошная чернота.

Итак, прежде всего хочу ответить на вашу деликатную критику некоторых моих "не художественных" идей. Отвечу коротко, не потому, что "не чоху считаться", как вы спешите сами же предугадать, а потому, что искренно считаю бесполезным спор о вещах, которые мы видим с совершенно противоположных концов. Вы, вооруженный научными знаниями -- сверху, я -- проникнутый упрямой верой в самодовлеющую реальность жизни -- снизу. Вы не первый и не последний советуете мне не заниматься "иными задачами, кроме художественных воплощений". Но я вам искренно сознаюсь, что почти с детства все мои "художественные воплощения" в сущности направляются и согреваются именно этими "иными" задачами.

Представьте себе, что сейчас я более, нежели когда-либо, убежден, что и первая и все последующие побудительные причины моих писаний были именно подсказаны искренним желанием принести первую посильную помощь темным людям, из среды которых я пришел в ваши чертоги, дорогой профессор. Вот почему я нисколько не скрываю, что иногда хочу и от вас, и от ваших собратьев по науке, взять все нужное мне для этой первой начальной помощи в духовном росте человека. Тут со мной не может ничего поделать никакая критика, вернее, она лишь еще более заостряет мою мысль и волю, и в результате я еще сильнее буду ударять по русской мягкотелости и по изысканной интеллигентской неопределенности. И совершенно ни к чему предположения, будто я могу стать односторонним и "проповедовать любовь только к невежественному большинству". Отнюдь я не намерен восхвалять невежество, а тем более "травить культурнейшее меньшинство". Но, в качестве одного из малых сих, я скажу прямо: мне кажется, что да, я знаю, что народу надобно от вас, господа профессора, ученые, учителя, врачи, инженеры, писатели, философы, священники и прочие культурные люди. Ему надо от вас прежде всего, чтобы вы соблазнили, увлекли, искусили его тем Самым Главным, чего он, по невежеству или по отсутствию у него веры в лучшее, не может объяснить себе иначе, как "Путями Господними".

Не смейтесь, профессор, все это гораздо глубже и серьезнее. Я сам вовсе не такой прыгун на небо, чтобы слепо верить в хорошо прилаженных богов и упрямствовать по легкомыслию. Для меня совсем не важно и не интересно, что часть нашей интеллигенции валом валит теперь в церковь. Это превращение из скептиков или из декоративных богомольцев в искренно-верующих произошло, конечно, благодаря удару революции, но это как раз и показывает силу той народной, пусть несовершенной и слепой веры, которую ни чем лучшим пока заменить никто ему не смог. И получилось странное перемещение: интеллигенция, тот самый мозг нигилизма, который более столетия старался подточить народную простую веру, пошла в церковь, как к последнему пристанищу, а народ в большинстве ушел из церкви, но оказался на улице и в кабаке и, освобожденный от страха Божия, освободил себя и от морали; и по вашим же словам, "стал хуже и темнее и преступнее".

Но только, какие бы превращения и извращения народной психологии ни произошли, я никогда не поверю, будто русский народ помирится на хорошей сытной жизни и на мелкобуржуазной пошлости. Отчего же?

Я приветствую и просвещение избачей. Да, избачи могут дать гораздо более, чем даже всякая сытая жизнь, если бы мы захотели помогать им правильнее понимать, что такое настоящее общественное благо и чем насытить стремление народа к Самому Главному. И разве уж так плохи эти устремления и искания народа к каким-то далям, к божеским высотам? Я думаю, что всякая разумная власть должна была бы этот вопрос поставить на очередь, как самый важный. И не репрессии и запрещения, которые всегда только усиливают секты и подпольное невежество, а именно научно, глубоко исследовать психическую сторону религиозного вопроса. Как знать -- быть может, именно научно будет найдена такая увлекательная тропа к какой-то еще небывало светлой и широко объединяющей проблеме, которая в живых и явных фактах даст истинную радость всем народам?