С чего начинать?

Г. Д. Гребенщиков
С чего начинать? (начало)
Письмо к Н. Д. Б.
Из цикла очерков "Гонец"

19 Октября, 1926.

Вы спрашиваете: как можно разбудить в людях интерес к книге, если они вовсе неграмотны? "С чего начать с такими, с позволения сказать , олухами, как наши камчадалы или чукчи? Тут всякий энтузиазм застынет и погаснет".

Да, это очень важно, чтобы у вас у самого энтузиазм не застал и не погас в северной полуночи. Ведь ваш энтузиазм, для которого вы так мучительно ищете применения -- это и есть уже прекрасное начало. Только бы сберечь его, как спичку от сырости или как огонь от снежной бури, и это в вашей власти. Сберегите пока только для себя, питайте сухою берестой, старой травой, хворостом -- пусть даже дымит, пусть полежит под пеплом -- только сберегите его прежде всего для себя. А если же вы почувствуете, что и у вас самого все гаснет, ну, тогда вся надежда только на обыкновенный инстинкт жизни, который заставит вас искать тепла и огонька у соседа чукчи или камчадала. Не ошибемся ли мы, думая, что у этих наивных и до старости детски чистых народов там на Севере -- нечем поживиться в тяжелую минуту? Вот именно: не их учить, а иногда у них необходимо поучиться. Вы, вероятно, знаете, как тонко обоняние у чукчей. Ведь их Бог питается только ароматами. Как тонки и значительны их сказки, как силен их Бог, ездящий на санях из соломинок, но могущий опрокинуть океаны. Здесь надо искренно сознаться, что их наивность гораздо более крылата, нежели наш часто совсем бескрылый скептицизм. Вероятно, приходилось вам слыхать, как какой-либо наш Ваньзя Туяс Потакуевич, сможет такое:

-- "Идол, да идол китайской! Ни вума в ем, ни понятия!" -- Это о китайцах, о глубине культуры и цивилизации которых даже избранные европейцы недостаточно знакомы. А совсем обыкновенные люди так же просто и небрежно козыряют, когда хотят заклеймить какую-либо непонятную для них вещь:

-- "Китайщина какая-то!".

Как в том, так и в другом случае налицо глубокое невежество, то самое, о котором великий Гаутама Будда изрек так:

    -- "Невежество есть пятно, более других пятнающее человечество".

Я хочу верить, что вы не примете этих упреков на свой счет, так как вы сами говорите, что вас увлекают сказки этих дикарей. Если вы способны увлекаться их сказками, то не обижайтесь, если я скажу, что это показывает как раз тот выход, с которого вам надо начинать. Там, где вы не можете увлечь других, но способны увлечься сами, там вы, вместо того, чтобы учить, можете с большой пользой и многому научиться. Не дикари ли, которых издревле тянули к себе небеса и звезды, принесли, современной цивилизации ту пытливость, которая теперь превратилась в философию и астрономию, в физику, химию и математику? Именно дикари в их первобытном, чистом состоянии являются для вас чудесной, увлекательной возможностью для применения вашего энтузиазма. Только, конечно, нельзя же с ними начинать с литературы.

Вот послушайте, какой произошел разговор у меня с одним нью-йоркским культурным человеком, и как, в конце концов, его упрямый скептицизм помог мне самому.

Есть в Нью-Йорке некий человек, известный почти всей русской колонии тем, что он выдумывает и предлагает наиболее состоятельным или энергичным людям неосуществимые планы для объединения разномыслящих и для достижения всеобщего мира и счастья на земле. За это многие его считают полусумасшедшим.

Однажды, когда я жил в Нью-Йорке, он пришел ко мне, внимательно осмотрел мою комнату, взял в руки только что вышедшую из печати лежащую на моем столе новую книгу, со скептической улыбкой взвесил ее на руке и сказал:

-- Много прочитал я толстых книг, а такой, которая бы научила просто и красиво жить, ни разу не попадалась в руки. Все сочинения, сочинения и сочинения, а простой, понятной, светлой правды нету в этих книгах...

При этом он небрежно бросил книгу на стол и не пожелал даже раскрыть ее.

За этот жест отчаяния и прямоты он мне понравился и мое искреннее отношение к нему он оценил в свою очередь. Он изложил и мне некоторые свои проекты, столь же смелые, сколь и наивные, но при этом отозвался о всех людях с такой безнадежной ненавистью, что сам же стал доказывать, что для таких людей совершенно нет смысла что-либо изобретать. В его открытых, беспокойно улыбавшихся голубых глазах я уловил ту безнадежность, которая бывает или у преступников с живою совестью или у душевнобольных. Он тем не менее просил меня разрешить ему ряд очень сложных вопросов.

Я выслушал его и не знал, как ответить ему. Он показался мне олицетворением всего неудачливого, потерявшего и веру в жизнь и любовь к людям, и даже самый смысл существования.

Заблудившийся в нагромождениях слишком усложненной цивилизации, задавленный тысячами чужих, противоречивых измышлений, этот добрый голубоглазый человек не должен был остаться без необходимого ему ответа. Ведь он пришел ко мне, быть может, как к врачу с самой острой и гнетущей болезнью, и я почувствовал, что не имею права не оказать ему хоть какой-либо помощи. Но в то же время я не хотел ему что-либо доказывать словами. Для такого человека -- слова еще слабее книг.

Мне захотелось показать ему что-либо на примере, дать пощупать какой-нибудь твердый предмет, как доказательство моего собственного оптимизма.

В жизни, если вникнуть в вещи, нет ничего ненужного и часто даже глупое создание рук человеческих приобретает смысл глубокого значения.

Первое, что бросилось мне в глаза -- на столе моем стояла чернильница. Я показал на нее пальцем и спросил своего посетителя:

-- Что это такое?