Путь святителя



В прошлом году на Пасхе по просьбе некоторых пастырей я попробовал было самым объективным образом воззвать о мире русских людей, никого не задевая. Но сейчас же нашлись люди, которые приписали мое обращение влиянию владыки митрополита.

После монастырского празднества в мае 1932 года, когда я написал большой очерк по поводу 40-летнего священства владыки митрополита, воздавая должное русскому святителю, то в самой правой "Русской Газете" появляется гнуснейшая клевета по моему адресу, но в таком виде, чтобы часть грязи попала непременно на владыку митрополита. Я обратился к нему с вопросом: неужели промолчать и на этот раз? Он только ухмыльнулся и ответил прямым повелением: и не вздумайте пачкать себя полемикой. Но все-таки я знал, как ему больно, как он мучительно страдал при наличии этой взаимной травли между русскими людьми, разрушающими самую основу не только веры и церкви, но и человеческого общежития.

Нынче в Страстную Седмицу ровно за 10 дней до кончины владыки, мы с Н.К. Рерихом и М.М. Лихтманом навестили его в нью-йоркских покоях, уже слабого. Все-таки не отказал, принял нас в своей комнате, сидя у одра своего. Совсем исхудалый, в светлой святительской седине, говорит с остановкой, медленно, с трудом припоминая нужные мысли.

-- Скажите, Бога ради, -- обращается к Николаю Константиновичу, -- Как это называется ваш труд, что мне в музее подарили?..

-- Царица Небесная! -- отвечает Николай Константинович. (Из образов, написанных Н.К. Рерихом еще для талашкинского храма Смоленской губернии).

-- Ну, вот и слава Богу... А я вижу что-то божественное, освятил да вот на божницу вместе с другими своими иконами и поместил.

Оглядываясь на божницу, владыка истово крестился. Притом признается со страдальческим выражением лица:

-- Вы не можете себе представить, какой это ужас, -- при этом он рукою ударяет в свою грудь, -- для священника не служить в храме Божьем... Хуже смерти, клянусь вам Богом...

Потом обращается ко мне:

-- А Вы вот, слышу, все проповедуете, миссионерствуете. Я собрался вас в стихарь посвятить... Да и стихарь бы за одно вам надо подарить... Ну вот Бог даст поправлюсь, в монастырь приедете.

Он делает передышку, даже закрывает глаза, силясь что-то припомнить, и стер страдание на лице.

-- Еврей один у меня бывает и все просит в христианство обратить его... А я ему и говорю: испортишься, вообразишь, что лучше тебя нету... Нет, уж лучше оставаться в своей вере. А то попы у нас теперь такие стали, что совсем в Бога верить перестанешь... Господи, прости меня -- грешу я с ними. Некоторые -- прямо безбожники, истинный Бог!.. Приходят да еще начинают со мной спорить: какой Он есть Бог!.. Ах, Господи! Это же ужасно, когда священник неверующий... Ведь это, значит, он и Бога не боится и народ обманывает... Вот я, кажется, скоро умру и не знаю, что у них без меня будет...

После паузы пытается смягчить жалобу шуткой:

-- Доктор у меня -- велит мне есть через каждые два часа, а я не привык, а он говорит: ешь!.. И меня в безбожника хотят обратить...

У нас была к владыке миссия -- просьба освятить часовню при Музее Рериха и Знамя св. Сергия. Владыка обещал на Пасхальной неделе. Но на Фоминой, в понедельник, 16 апреля, Николай Константинович и Юрий Николаевич Рерихи уже без меня опять навестили его, и он у себя в покоях помолился и благословил Знамя. А через 3 дня по его благословению преосвященный епископ Вениамин Питсбургский освятил часовню в музее. Здесь в последний раз провозглашалось -- Высокопреосвященнейшего митрополита Платона. Ровно через 12 часов после освящения часовни владыки не стало.

* * *

Мы были на погребении. В течении пяти суток с некоторыми перерывами мы бывали на литиях, литургиях, панихидах, разделяя молитвы и скорбь многих тысяч народа, непрерывно толпившегося или неподвижно стоявшего вокруг гроба. Лично мы были и при положении во гроб в покоях владыки и при спуске гроба в могилу в Свято-Тихоновском монастыре в 160 милях от Нью-Йорка. Эти пять суток трудно описать в подробностях и невозможно охватить во всем величии. Русский народ расставался не только с крупным архипастырем, но и с целою эпохой русской истории. Почти семьдесят лет этой истории, пригвожденной терниями ко кресту страданий, отходило в вечность. Кому как не русскому бытописателю надлежало глубоко перечувствовать и пересмотреть кусок родной истории в великом пути русского первосвятителя. Принужденный невольно уйти из родной страны и избежавший тем кровавого мученичества многих служителей Церкви, он все же принял венец мученичества на медленном огне всемирной смуты и гонения не только со стороны всепагубного безбожия, но и со стороны многих, якобы исповедующих христианство.

Проходя через стихию всеобщего разрушения, переживая все удары и унижения вместе с верующим великим народом, он не согбенно пронес знамя наигуманнейших тысячелетних традиций своего народа, и даже величайшему историку не под силу изобразить всю его скорбь, все его моральные потери, все его терпение, которые мог перенести лишь гигант духа. И все же было трогательно слышать великое смирение всей нашей веры, когда при последних словах отпевания, когда дается отпуст от земли и как бы разрешение входа в иную жизнь, личный духовник великого иерарха монах-архимандрит произносит:

-- Отпускаю тебе все согрешения, чадо мое!..

При этих словах духовной нежности: "чадо мое", когда уравниваемый перед Богом со всеми смертными великий иерарх превращается в возлюбленное чадо простого иерея, -- послышались со всех сторон рыдания... И больше всех плакали многочисленные осиротевшие пастыри...

Во время погребения, уже в монастыре, из простых мирян, только пишущему эти строки, выпало на долю сказать надгробное слово. Это слово одного из представителей русской литературы считаю долгом привести здесь:

    "На долю русского народного летописца выпадает записать еще одну страницу глубочайшей исторической русской печали. Но не знаменательно ли, что печаль эта в течение этих пяти суток проходит как одно из великих и торжественных событий. Видела ли когда-нибудь вся Америка такое всемирное слияние сердец около того гроба, когда тысячи народа и сотни священнослужителей разных исповеданий христианства обносили гроб почившего святителя вокруг церковного квартала в Нью-Йорке? Задумывалась ли так глубоко вся Русь, ныне раскинутая по лицу всего земного шара, как задумалась она в эти дни, расставаясь с одним из величайших держателей тысячелетнего достояния России? Вспомним же, что некогда, около двух тысяч лет тому назад, и Пресвятая Богоматерь обливала слезами тело Распятого Сына Своего. Не обратилась ли в великую всемирную бессмертную радость вечной жизни та великая печаль? Вспомним и близкое всякому русскому сердцу печальное историческое событие, когда 542 года тому назад вся Московская Русь так же вот стояла над святой могилой великого святителя Земли Русской преподобного Сергия Радонежского и не могла утешиться. Не обратилась ли та скорбь в великое неоднократное спасение и утверждение Русской Церкви и Русской Государственности?.. Не знаменательно ли и то, что, отпевая и хороня нашего владыку, мы все время ныне поем "Христос Воскрес"?.. Не является ли великим знамением и тот факт, что за два дня до своей кончины наш святитель, уже слабеющей рукой, благословил Знамя Святого Сергия, как бы завершая тем самым непрерывность благодатной связи с победой на Куликовом поле?.. Не знаю, какие еще скорби ждут нашу Отчизну, но сегодня именно здесь я всею силой убеждения чувствую, что не смерть святителя мы оплакивали, но торжествуем встречу обновленной нашими слезами Русской Правды. Сегодня мы как бы вступаем в новую зарю, достигнутую великими страданиями Святой Руси. Воистину, чем чернее ночь русского безбожия, тем ярче звезды великих русских подвижников, и светлый грядущий день Святой Руси уже брезжит на Востоке. Христос Воскреси!".

    Точно порыв свежего ветра пронесся из тысячи грудей над свежею, еще не засыпанной могилой: -- "Воистину Воскреси"!.."

1934 г.