Путь святителя



-- Господи, прости меня!.. А вы бы не могли нам завтра чего-нибудь прочесть или рассказать! -- внезапно говорит владыка.

Конечно, я был очень польщен и рано утром, в 8 часов, под открытым небом читаю... о св. Сергии.

Белый клобук владыки был особенно вдохновителен. Как светлый в походе путеводный знак, он вел мое воображение, выливавшееся в сильное слово призыва на безверье. Отцы духовные полукругом сидели и стояли, слушая.

Потом, когда я кончил, то невольно любовался, как стройная высокая фигура митрополита в белом клобуке и в черной, хорошо сшитой рясе проходила по монастырскому лугу. На фоне белой часовни она выделялась так значительно. Купола, колокола, кусок синего неба, яркий лоскут зеленой горки вдали. На этом своем монастырском пейзаже митрополит был так уместен, как дома, и весь его вид производил впечатление крепости не только духовной, но и физической. Всегда прямой, на первый взгляд -- суровый, но очаровывающий своей улыбкою при первом слове, ибо это слово почти всегда было с оттенком юмора, владыка быстро влюблял в себя именно тем, что он был живою, здравствующей Русью, одним из могикан ее тысячелетней духовной сущности.

Прошло три года...

30 сентября 1933 года.

Архиерейское служение в Храме Христа Спасителя в Нью-Йорке.

Отец Василий Курдюмов упросил больного владыку послужить у них по случаю церковного торжества. Народ собрался заранее, владыка прибывает точно во время. При встрече его отец Василий, полный большой энергии, как-то неловко размахивает крестом, отдавая какие-то распоряжения. Владыка, приближаясь, сразу замечает этот жест недостаточной плавности в обращении с крестом и сурово, молча проходит на возвышение на середину храма. Весь народ смотрит в сторону владыки, когда его начинают облачать. Снявши мантию, он остается в одном подряснике -- тонкий, совсем сухой, совсем уже исхудалый подвижник, как будто только что вышедший из древнего затворничества. Я любуюсь им и вспоминаю, как он однажды в Ньюхевене, заметив подходившего к целованию креста протоиерея в светлом галстуке, задержал в руке крест, взял другою рукою за галстук и молча подергал, давая понять, что хоть бы на архиерейскую службу оделся по-священнически.

Когда после двухлетнего объезда всей Америки, я явился к нему прошлой осенью, владыка спрашивает:

-- Ну скажите мне ради Бога... Вы теперь видели много приходов. Вера православная в Америке -- стоит?.. Ведь при мне всегда много народу в церквах, мне кажется все хорошо, а вот вы как со стороны?

Я задержал ответ, вздохнул и покаянно улыбнулся владыке. Владыка понял и очень огорчился, махнул рукою и сказал:

-- А вот умру -- все, как овцы без стада, разбредутся... Знаю, можете мне не говорить: народ всюду прекрасный, опять возвращается к вере, а попы наши американские... Да я же их знаю!.. Не говорите мне о единицах... Я вас понимаю, вы не хотите никого задевать, вы вот еще защищаете их... А я вот их знаю, как сам себя, и ни одного не могу прогнать... Ну куда он с семьей, с нуждой?.. И где ему церковь и веру блюсти, когда он теперь иной раз по полугода копейки жалования не получает?..

Действительно, вот и теперь, после кончины владыки митрополита Платона, я так и не знаю, как мне быть? Писать всю правду обо всем -- это значит насыщать врага весельем, а умолчать о правде -- это согрешить против истины, против читателя и против тех настоящих пастырей, которые действительно стоят на своем посту достойно. Именно священники-- себялюбы, равнодушные к судьбе церкви и народа, всегда роптали на владыку: не дает хорошего прихода... Это можно изобразить в какой-то серьезной драме, показавши безлично, не указывая адресов, истинные типы разрушителей в народе не только веры в Бога, но и веры в человека. Я был свидетелем, как один прихожанин нарочно при мне пришел к священнику, чтобы оскорбить его самыми страшными словами да еще при матушке.

Все это владыка знал лучше меня и, учитывая все, не только чисто американские условия жизни, но все теперешнее время разрушения духовных основ самого быта, глубоко страдал. Если же к этому прибавить нашу церковную смуту, когда для травли владыки создавались целые журналы, когда по рукам ходили преступно неприличные вирши, не лишенные остроумия, что значит написанные так называемыми культурными людьми, то можно легко себе представить всю трагедию не только лично митрополита, но всей нашей нации, столь низко павшей во всех слоях общества.