Право, славные ли мы?

Г. Д. Гребенщиков
"Право, славные ли мы?"
Письмо члену Христианского Общества Молодых Людей -- Е. Н. Р.
Из цикла очерков "Гонец"

Апрель, 1927

Юный друг мой!

Мне очень понравилась в вашем письме его вторая часть. Мне даже кажется, что я еще недавно точно также думал и чувствовал.

Вы пишете:

    "Вы правы, думая, что если бы я с детства был в России, то наверное и я был бы среди комсомольцев. Но сейчас мне очень жаль их и даже как будто я в чем-то виноват перед ними.

    Чувствую я это, как тот счастливый мореплаватель, который плывет по морю на хорошем корабле, и вокруг плывут сотни и тысячи предоставленных себе, без руля и без ветрил. Потому что их безверие несет в себе не только гибель их духовности, но и физическое разложение. У них нет сдерживающих центров, они пьют, сквернословят, развратничают, заражаются и в результате смертельный пессимизм -- и даже самоубийства. Даже поэт Есенин, жертва такого же безверия.

    Надо всякому человеку хоть во что-нибудь святое верить... Я говорю, что в сравнении с ними, именно, как будто я богач какой-то, а они все нищие. У меня так много любви, что я их могу любить, а они меня не могут. Даже то, что я люблю опрятность и чистоту, их раздражает и они это считают буржуазными привычками".

    "Но укажите, -- пишите вы далее, -- как лучше применить мою любовь к жизни, когда вокруг все разлагается и когда люди ее не хотят? И как сами смотрите вы на судьбу нашего русского православия и на его роль в жизни будущего русского народа? я говорю это потому, что, признаться, за последнее время все чаще думаю совсем уйти от той грязи и сделаться священником".

Очень серьезную вы задали мне задачу.

Признаться, я снова должен многое пересмотреть в себе самом.

Да, думаю, что не только легкомысленны, но и просто непрактичны грубые насилия над естественным течением и последовательным развитием духовных исканий человека.

Поэтому естественный ход событий и простая жизненная логика научит и безбожников найти какой-то свой лучший идеал, ибо безбожие их я считаю только временною пустотой, которая скоро должна быть заполнена чем-то окрыляющим и значительным. И с этой стороны я, при всей моей любви к духовности, должен сказать, что период полного безбожия, может быть, периодом приготовления к наиболее острому исканию наиболее истинного Учения. Неисправимые, негодные, склонные к разложению, конечно, погибнут, как космический мусор, а все жизненно-крепкое выйдет из безбожия устремленным к Космическому Свету Разума, то есть к какому-то новому, своему Богу.

Ваше же положение заставляет меня задуматься, пожалуй, более серьезно. Настроение ваше светлое и устремление прекрасное, а между тем именно за вас смущена душа моя. Как мог бы я вас отговаривать от вашего намерения стать священником? Но и должен ли я это посоветовать в современных условиях? Это ныне подвиг более тяжелый, нежели во времена монастырей и староверия.

Теперь вы должны будете попасть в среду совершенно не того духовенства, какое было десять лет назад. Тот быт умер безвозвратно. Прекрасных представителей этого сословия остались единицы. А среди новых большинство или мученики, или невежды, далекие от понимания Христовой церкви, или, что еще хуже, просто захудалые обыватели. Они даже сами иногда не знают, что проповедуют с амвона часто совершенно вредные раскольнически-антихристианские мысли.

Так я однажды слушал здесь, в Америке, такую недостойно-человконенавистническую проповедь об учении Христа, что ушел из церкви потрясенный и мучимый острым стыдом. Память о матери, о детстве, о Христовой Пасхальной Заутрени, чудесное само по себе действо литургии с удивительным песнопением -- все побледнело в тумане омраченной души моей от такого искажения великого учения Христа.

Конечно, есть исключения и много их, ивы, наверное, будете исключением, но потому-то вас и ожидают тяжкие разочарования и тернии, в особенности в современной обстановке. Перед вами прежде всего станет вопрос, к какому архиерею идти принимать священство. А здесь неминуемо выступит вражда, политика, церковный раскол, дрязги.

Между тем, ваша христианская любовь к человеку потребует свободы слова и широты мысли, тогда как вы будете по рукам и ногам связаны уставами, настроениями епархиального начальства, вкусами прихожан, которые теперь, например в Америке, священника держат прямо в черном теле, как наемного слугу. Вам придется терпеть материальную нужду и то и дело идти на разные компромиссы, мучиться угрызениями за те или иные вынужденные моральные уступки, или же влачить нищенское положение, которое ныне никого не украшает и ни для кого не убедительно. Но с другой стороны -великие возможности посева добрых семян именно у священника. Какое широкое поле для проповеди, для общения с народом, для примерного служения общему благу. Никакой писатель, никакой лектор, даже никакой артист не имеет таких аудиторий и таких возможностей общения с народом, как священник. И вот почему истинно-святых священников даже в России сейчас почитают и боготворят. Обратите как-нибудь внимание, как в недавно напечатанном в Москве романе Русь (Том III, стр. 93-95) писатель Пантелеймон Романов изображает священника отца Георгия:

    "... В лице о. Георгия, правда, было какое-то суровое выражение, получавшееся, вероятно, от сжатых бровей и опущенных вниз глаз. Но когда он вдруг поднимал глаза, то они были такие открытые и ясные, что перед ними страшно было скрыть и не страшно рассказать все.

    Выслушивая на ходу и давая лобызать свою руку, он ни на минуту не останавливался, медленно и упорно шел к раскрытым дверям храма среди тесной толпы. И в этом упорстве чувствовалась непокорная воля, которая бессознательно для себя раздвигала толпу и никто бы из нее не решился остановить его.

    Он с одинаковым вниманием и терпением выслушивал старушку, говорившую ему, что у нее куры дохнут, и барыню, искавшую утоления душевной тревоги. Взгляд его был спокоен, ко всем серьезно-внимателен.

    Иногда он отводил глаза от говорившего, ничего ему не сказав, иногда вдруг неожиданно обращался через головы других к какому-нибудь человеку и отдельно благословлял его.

    И это как-то особенно действовало на толпу: она невольно раздавалась и пропускала к о. Георгию того человека, на котором он остановил свое внимание.