К разумеющим

Г. Д. Гребенщиков
К разумеющим
Из цикла очерков "Гонец"


Искатели лучшей правды, как капитаны дальнего плавания, сколько бы не манили их новые берега, сколько бы не задерживались они на неизвестных островах, все-таки причал к родному берегу является их лучшей пристанью.

Так и поэт или мыслитель: лучшей находкой его может быть лишь тот живой источник, который выбивается из недр человеческого разумения.

Однако же часто случается так, что в лучших свих устремлениях, в своих лучших радостях и достижениях поэт остается почти одинок.

Однажды, будучи среди русских грузчиков в Константинополе, я наблюдал такую сцену:

Один турок-"хамал" нес на своей спине огромный ящик с парохода. Турок был уже не молодой, худой и небольшого роста. Но прочный трап под ним сгибался и ноги его вот-вот, казалось, сломаются: так тонки и слабы по сравнению с непосильной тяжестью.

Поплевывая с берега в воду, мои соотечественники пускали разные язвительные слова по адресу носильщика:

-- Не донесет ведь, негодяй!

-- Донесе-от. Они двужильные...

-- Хотел бы я посмотреть, как он полетит этой чертовиной...

Между тем турок, с красными от натуги глазами, с напруженными жилами на лбу и на шее, медленно переставлял дрожащие тонкие ноги и, боясь дышать, нес свою тяжесть все ниже и ниже по трапу.

-- Эх, качнуть бы теперь трап легонечко!.. -- сощурено, с непонятным мне ехидством сказал один из наблюдавших.

Турок все-таки донес, но у самого конца пути он чуть-чуть споткнулся о какую-то неровность и огромный ящик, покачнувшись, полетел через его голову вперед на каменную набережную.

Этот момент показался для моих сородичей таким забавным, что все они громко, с каким-то торжеством расхохотались и каждый из них послал по адресу турка свое отдельное по-русски сочное словечко...

В ящике оказалось пианино. Оно было вдребезги разбито и турок подходил к нему почти ползком, в покорно-согбенном положении несчастного человека.

Мне было так больно, как будто кто-то наступил мне на самое сердце. Не только потому, что турок был несчастен, опозорен и развенчан из работоспособных хамалов, но и потому, что люди так жестоко-беспощадны к человеку в его неудаче... А также и потому, что разбитому пианино, еще новому, никогда не суждено кого-либо порадовать своими звуками...

Я знаю также, что большинство людей предпочитают быть наблюдателями со стороны и часто даже самые близкие, в ответственный момент, боятся разделить ответственность. Помогают только очень сильные и немногие, или же простые, безыдейные борцы, увлеченные энтузиазмом и примером ведущего. Что же можно сказать про рядового бойца, одиноко пробивающегося через сотни волчьих ям и проволочных заграждений? Он должен бодрствовать и биться непрерывно. Велик его соблазн -- отдохнуть, но еще более велика опасность не донести порученной ноши. Ибо донести -- это значит прийти к тем самым радостям победы, которые делают послушными даже врагов и скептиков.

Так бьюсь и я, начиная создавать культурный уголок в глухих холмах Америки, вдали от родины, от близких мне читателей, без денег, в атмосфере чужого языка.

Построить город-сад, создать свое книгоиздательство, ряд студий для различного рода искусств, создать мастерскую для прикладного искусства, а главное, собрать и объединить в работе столь разнообразных, разномыслящих людей -- это не только дерзновенная, это невероятная, неосуществимая затея...

И все-таки, кое что уже начато, хотя и в малой степени, и многие мои недавние мечты -- стали видимым, осязаемым, бодрящим фактом.

Что мне помогает делать это? Что вдохновляет меня нести эту непосильную тяготу строителя, часто связанного мелочами и нередко обязанного выслушать ненужные и недостойные осуждения? Только все та же конечная цель -- донести свою ношу, испытать все лишения, чтобы их не чувствовать, отдать все силы, чтобы увеличить их, донести до намеченной горы, чтобы с нее увидеть цепь новых высот... И вот из будней своего труда, от очага негаснущих мечтаний я обращаюсь теперь к вам, разумеющим и мыслящим, ибо знаю, что среди вас найдутся многие, которые уверуют, что у здравого смысла не может быть уныния и неудачи. я решил послать моего Гонца ко всем не только мечтающим и ищущим, но и ко всем закаленным в борьбе, ко всем сурово критикующим. Примите моего Гонца, как вестника из дальних, вновь открытых стран, которые в действительности существуют всюду, где есть разум и заостренная в уверенности человеческая воля.