Как я научился оптимизму?

Письмо к молодому поэту N. N.
Из цикла очерков "Гонец"

Июнь, 1926.Хижина на Помпераге

Юный друг мой!

Радуюсь, что ваш кружок растет и крепнет. Буду вам писать с усердием.

Мне особенно приятно отметить, как вы ставите ваши вопросы. По качеству вопросов всегда можно судить о качестве желаний. Я вижу, что не простое любопытство, но настоящее желание улучшать ваши работы, заставляет вас терзаться разными сомнениями и искать свою собственную тропинку к радости. Это тоже правильная мысль: именно, прежде чем прийти к радости всеобщего блага, надо отыскать свою тропинку, интересную для странника. Так все великие реки, прежде чем наполнить океан, собирают свои воды из светлых одиноких ручейков.

Ваши вопросы и мне помогают учиться.

Ваш вопрос: "как я научился оптимизму"? -- заставил многое пересмотреть в моем прошлом и помог мне сделать простое и полезное открытие.

Действительно и оптимизму, и радости, и труду -- всему надо научиться, как искусству и, главное, все можно довести до совершенства.

Прошлою зимою в одном американском цирке, где человек любовью и терпением по отношению к животным иногда творит буквально чудеса, я увидел, до какого совершенства может человек довести гибкость своего тела. Я видел действительно резинового человека, который мог изгибаться и переплетать себя собственными конечностями с невероятной эластичностью, точно не было никаких костей.

Это навело меня на мысль -- вот для фокусов, для куска хлеба, человек может достигнуть чудес невероятных, а когда вопрос идет о тренировке духа, о росте качества разума, о возможности уподобления человека Гению -- почти никто не верит, и в первую очередь с отрицаниями явятся наибольшие авторитеты. Впрочем, я думаю, что именно теперь, среди истинных ученых, начинается как раз обратное течение.

Один из русских профессоров, г-н П., работающий здесь в Америке в области химии, однажды с восторгом говорил мне, что химия творит такие откровения, каких никакая фантазия, никакие гении не давали. Значит, для человеческого оптимизма вырастают основания, гораздо более монументальные, нежели одни слова или простая вера.

Перейдем же к частностям и к маленькому начальному зернышку моего собственного оптимизма. Все это случилось как-то вопреки фактам жизни.

Здесь, однако, придется обратиться к некоторым крайне тяжелым моментам моего детства.

Между прочим, никогда не приходилось мне жалеть о том, что давно минуло детство, отрочество, юность. Может быть, это потому, что я один из тех немногих, которые считают свое настоящее самой счастливой порою, как бы ни была она омрачена действительною тяготою жизни.

Более того: мне делается жаль всех тех людей, которых я вижу в неге, в роскоши, во всех удобствах жизни. Увы, многие из них не испытают радости созидания собственного счастья и всегда будут зависеть от того, чему научат их папы, мамы, бонны и преподаватели. И как бы ни построили их жизнь -- они всегда будут недовольны ею, между тем, как человек, сам строящий свою судьбу, не имеет права на кого-либо роптать. Может быть, я преувеличиваю свое счастье и позабыл о тех, которые мне помогли стать счастливым? Нет, -- твердо говорю я -- позабыты только те многочисленные люди, которые мешали мне идти к моей цели, как будут позабыты и все те, которые и до сих пор мешают. Но ни один из тех, кто помогал мне, мною не забыт, и, говоря о себе, я, конечно, хочу рассказать о них, тем более, что это как раз люди незаметные, часто маленькие, но воистину имевшие свои скромные талисманы. Впрочем, оптимизм мой простирается так далеко, что я готов признать, что и мешавшие мне, в конечном счете, -- помогали. Они создавали препятствия и тем самым развивали во мне упорное желание их преодолевать.

Среди же безвестных героев труда и терпения, конечно, на первом месте должна быть поставлена моя мать.

Мать моя, одна из семи дочерей простой вдовы-казачки, хотя и воспитывалась в нужде, но была, действительно, нежная и хрупкая, малопригодная к тяжелому труду женщина, к тому же немножко грамотная, взращенная на ковыльных просторах Иртыша, мечтательница, богомолица.

Удалому, выносливому и загрубевшему в работниках и в шахте отцу мать моя была помощница неподходящая, и уже в первый год после женитьбы, в угоду мачехе, он раза два побил молодую жену. А в нищете, в вечном труде, в чужих людях, всегда полуголодные, вечно спешащие, скоро обремененные детьми, родители мои быстро отравляют свою жизнь вечными ссорами, покорами, слезами. Пока-то удалось купить рабочую лошадь. Пока-то удалось купить старый амбаришко и сделать из него лачугу. Именно в этой избе, как только стал я себя помнить, -- я понес в душе своей отчаянную жалость к матери.

Я не хочу входить во все тягчайшие подробности семейной многолетней драмы между отцом и матерью. Там, конечно, помимо злобы и нужды, была и ревность. Как это ни странно, отец имел одну давнишнюю любовь, и мать мучила его непрерывными преследованиями и покорами.

В общем, мое детство было тяжким не тем, что до 12-ти лет я не имел своих сапог и даже в школу пошел в старых валенках матери, не тем, что мы, дети, жили по неделям на воде и старой ржавой корке хлеба, а именно тем, что почти никогда не видел я радостного лица матери, пока, в веселую минутку, не развеселится, не расшутится сам отец... Но эти праздничные минуты были очень редки. Пройдя пешком девять верст из шахты, отец, измученный, голодный, сваливался на пол и просил меня помочь ему снять старые обутки. И вот я помню, что, разъеденные колчеданом, купоросной водой и грязью в шахте, ноги его между пальцами были часто окровавлены. Между тем, чуть вздремнувши, отец должен был до рассвета идти три версты на свою любимую полосу хлеба, где он преображался, делается веселым, пел, шутил. Но, управившись там к вечеру, до ночной смены, он должен был успеть пройти снова девять верст до шахты. А тут у матери не могут вовремя испечься хлебы, потому что дрова сырые, либо дрожжи старые... Отцу надо спешить, он начинал злиться, кричать, ругаться... И вдруг удары по лицу и голове... Грохот посуды, детский вопль, вмешательство соседей... И на много дней неизгладимой была скорбь детской души при виде синяков на милом лице матери.