Как осушить мне слезы твои?

Письмо к сестре
Из цикла очерков "Гонец"

16 Августа 1925

Милая, дорогая сестра!

В самых первых строках письма моего услышь мой голос братской скорби об ушедшем друге детства моего, незабвенном твоем Матвее Михайловиче. Услышь и поверь, что не только со скорбью читал я письмо твое о его смерти, но и дивился богатырской силе духа, с которой ушел этот редкий человек в иной, неведомый нам мир.

Навсегда запомню я твое простое описание этой смерти:

"Благословил детей и наказал слушать мать и старших. В Пятницу исправился и причастился, а в Субботу собрал родных и побеседовал с ними. Когда разошлись, Матя мне сказал: "Оня, не охота мне умирать". В это время вошла его мать. Он сказал: "Мама, не охота мне умирать". Ванюшка зашел с письмом от тебя, прочитал ему письмо. Матя еще интересовался твоим знанием. Потом Ваня ушел, я осталась с ним одна. Он сказал: "Подыми меня". и сидел и говорил: "Гера считал меня лучшим другом. Напиши ему от меня последний привет". Лег и начал умирать. Я горько плакала над ним и держала его пульс. Пульс уже не бился, а он все был в памяти и разговаривал. Выдернул руку и говорит: "Не плачь. Прощай!" -- и с этими словами помер".

Ты должна знать, что моя первая повесть "В полях" была написана с портрета Михайлы Васильевича Вялкова -- там и смерть его прекрасная мною описана, как смерть истинного богатыря -- крестьянина русской земли. Но смерть Мати, сына моего героя, еще более прекрасная. Так умирают только святые или люди великого духа.

Я сохраню твое письмо, как драгоценный документ -- до такой степени написано оно задушевно, просто и прекрасно. И небольшая записочка милой моей племянницы Лизы тронула меня до слез -- так она в немногих словах выразила многое. И видно, какие у вас с Матей славные и замечательные дети. Видно, что пример вашей жизни и труда и вашей семейной чистоты отразился на ваших детях и через них послано тебе, родная моя, великое утешение в твоей великой скорби. Ах, знаю, знаю, какая полоса несчастий выпала на твою долю! То забрали Матю на войну, то умерли от тифа первенцы -- любимые Оринушка и Илюша, первые твои помощники, то похоронила мать и отца, наших великих мучеников жизни, то теперь удар в самое сердце. Но, сестра моя, лишь сильным посылает судьба такие испытания и надо верить, что для чего-то лучшего и светлого все это нужно.

Тяжело мне, что я так далеко нахожусь от тебя и не могу прийти к тебе, осушить слезу твою, послушать твое горе, вспомнить с тобою лучшие минуты твоей жизни с твоим милым другом. Но услышь мой братский голос из-за далекого моря-океана, потому что дни и ночи в мыслях нахожусь с тобой и утешаю тебя, вслух говорю с тобою и сейчас слезы мои орошают это письмо к тебе. Как жаль, как жаль, что в юности все мы недостаточно ценили друг друга, и как часто я забывал о своих родных; месяцами и годами не видел вас; как мало уделял я заботы бедным старикам моим; как мало, во время коротких приездов, говорил с тобой и с Матей. А между тем, теперь, вот здесь, в глухом лесу Америки, иногда выйду на поляну, возьму косу, кошу траву и думаю и думаю о вас. Или сижу вечером у своего костра, и вся прошлая наша жизнь с самого детства встает перед глазами во всех подробностях. Вспоминаю тебя маленькую, девятилетнюю девочку, согнутую под коромыслом с ведрами... Или ночью в дождь, когда мама лежит больная, мы на палке тащим с тобой полоскать мокрые рубахи на ключ, за сопку. Или в зимнюю вьюгу, когда не в чем выйти до ветру, ты, в отцовском старом полушубке и в старых, рваных пимишках тащишь с колодца обмерзшие ведра с водой. И вся наша убогая жизнь скрашивалась лишь тогда, когда мы выезжали к нашим теткам, в Таловский рудник, или в деревню Убинскую, или выезжали на пашню, где всегда соседство Вялковых скрашивало нашу бедность. Этот степенный, величавый богатырь-пахарь, Михайло Василич, никогда не ругавшийся, всегда служил примером, как надо жить и трудиться. И если между нами возникали ссоры, -- одна мысль, что могут услыхать у Вялковых, нас останавливала. И часто мимо нас на старом Чалке, -- помнишь? -- проезжал смуглый, черноглазый и широкоплечий паренек, у которого всегда белели зубы, потому что он всегда улыбался. Как живой стоит передо мной этот мой одногодок, который так ловко и завидно умел ходить колесом и который так ловко так ловко укладывал всех сверстников на обе лопатки.