Источник реакции

Г. Д. Гребенщиков
Источник реакции
(Над пучиною смут)
Из цикла очерков "Гонец"

Самая красивая пора североамериканской осени уже прошла. Еще на днях блистали голубые небеса с ярким ласково-спокойным солнцем, которое не жгло и не ослепляло, но так внимательно, так нежно освещало весь трудовой путь лета, что не только опавшие по дорогам и в лесах плоды и красочные листья, но и каждую паутинку можно было принять за особые начертания творческой Божьей мудрости. Оранжевые, красные, желтые, иссиня коричневые краски деревьев и мягкие ковры из разноцветных опавших листьев -- сколько в этом и музыки, и грусти, и всевозможных сложных и вместе с тем простых ощущений и переживаний!

Октябрьская осень в Америке, как прекрасная, но увядающая от времени женщина: все лучшие наряды, все самые дорогие румяна и благоухания служат ей для украшения, чтобы еще раз, еще разительнее, еще настойчивее удержать за собою право на земные радости...

Что может быть глубже и вернее этой цепкости за красоту, этой жадности к жизни, особенно на самом кануне отцветания и увядания!..

Но не заставляет ждать себя и ползущее за всякой красотою безобразие... Вот пронеслась гроза, и буря сорвала последние уборы с деревьев, унесла листья в грязные канавы и смешала их с дорожной грязью... Вот нависла правда о пройденной жизни над человеком, наложила резкие черты страдания на прекрасное лицо красавицы, и слезы безжалостно смывают искусственный румянец, размазывая его по щекам уродливыми пятнами...

В неумолимости этого закона есть своя истина, свое право и даже высшая справедливость... Но все же с этим не мирится духовная сущность человека, она ищет в этом смысла и оправдания, она переключает свою скорбь потери и увядания на новые надежды, на красоту иную, более нетленную, на вечность бытия где-то в запредельности, в небытии. И если это есть в мыслях и в духе, почему же этому не быть в действительности -- так утверждает не покоряющийся земным законам дух человеческий... И есть какое-то упорство верить, что все то, что нам остается неведомым здесь на земле, оно потому и неведомо, что выше наших земных пониманий, ибо сверхпрекрасно, сверхизумительно, то есть Божественно. Какой ужас хоть на минуту допустить, что, кроме грубой и все время оскорбляющей земной действительности, ничего нет и что все кончается вместе с нашей тленной земной оболочкой!.. Без такого, пусть даже "нас возвышающего обмана", вся наша жизнь тотчас же будет лишена всякой творческой инициативы, всякого делания вообще... И как странно, что современные материалистические учения сознательно ведут к духовной смерти своих последователей!

На эти размышления меня натолкнул на днях один как будто незначительный, но на самом деле весьма трагический факт...

Заготавливая на зиму для своей хижины дрова, я спилил одну старую яблоню, и, когда стал колоть напиленные из нее чурки, в одной из них оказалась большая семья муравьев, видимо, давно сделавшая из пустоты подгнившего снизу дерева свое постоянное жилище. Особенность муравьиных колоний заключается в том, что они никогда не приходят в отчаяние от разорения их гнезд. Но тут вся трагедия была в том, что они уже заснули на зиму и только благодаря теплым осенним лучам некоторые из них и то кое-как пришли в себя, однако настолько плохо двигались, что не способны были ни построить себе нового жилища, ни спасти свое будущее потомство, к которому они всегда так привязаны, что прежде всего спасают и устраивают свои яйца и детенышей. Хоть и невольно, но я оказался разорителем целого большого города муравьиной республики, и все, что я мог сделать, это отложить полено на солнышко и дать спокойно переселиться муравьям куда-либо в новое убежище.

И что же?

Через полчаса, когда я полюбопытствовал, что сталось с разоренным племенем, я не нашел в полене ни одного муравья, ни их яиц. Лишь несколько "граждан" довольно быстро двигались куда-то в ближайшую кучу листьев. Таким образом я понял, что воля к жизни в такое позднее, почти зимнее время благодаря лучу солнца дала разоренным муравьям импульс спасти себя и свое потомство. И тут впервые меня поразил другой, более существенный факт, а именно, что эти самые муравьи во всех их породах, между которыми, как между людьми, происходят постоянные войны, несмотря на то, что им кроме того всегда угрожает и сапог человека, и копыто лошади, и лапа зверя, не только пережили все тысячелетия, но и размножились буквально по лицу всего земного шара. вот уж, кажется, я побывал на всех материках земли и всюду, где только прикасался к земле, всюду видел этих маленьких слепых работников, творящих часто чудеса своим терпением и строительным искусством. И невольно напрашивается сравнение муравьев с еще более замечательными колониями насекомого царства -- с пчелами, которые всей своей жизнью, своей жертвенной службою человеку прямо очаровывают и восхищают...

Словом, большевики делают такое дело, что всякий, еще вчера умеренный человек становится их противником, и, в конце концов, получится из опыта такая реакция, что не только от коммунизма, но и от простого демократизма человечество уйдет на долгие века, быть может, в форму крайнего индивидуализма и национализма, а в некоторых случаях и в форму того абсолютизма, против которого так недавно и такие умеренные круги демократии восставали, как против архаизма жизни.

Все вышесказанное, собственно сказано вот по какому поводу: нас окружает хаос. Всем людям одинаково тяжко жить. Нет радости ни для бедных, ни для богатых; нет надежды на скорое оздоровление жизни ни у муравьев, ни у пчел. Смута удушливыми газами отравила жизнь всего земного шара. все люди настолько отчаялись и настолько извертелись, что даже перестали искать лучших идеалов жизни. Нет ни ценностей, ни авторитетов, никакой общественности, ни прочной, незыблемой религии, ни даже сносной уверенности в завтрашнем дне. Все уравнялись в духовной нищете, и никому не требуется никаких истин и ни возвышающих обманов... Если приложить ухо к земле и понять ее вопль, то он выразится в одном жалком желании, которое присуще только зверю: уйти от ближних своих в собственную нору.

Эта стихийная тяга забраться в собственную нору наблюдается как раз там, где так много было крика о всеобщей коллективизации, где всякое проявление индивидуальных способностей почиталось контрреволюцией и где через кровавый опыт двадцати двух лет дошли до того же буржуазного поощрения "соревнования", до системы "выдвиженцев".