А жизнь непобедима

А жизнь непобедима...
Из цикла очерков "Гонец"

У всякого русского человека сердце теперь увеличено. Удары его слишком болезненны и часты. Внутренний глаз не может не видеть всех сверхчеловеческих жертв и подвигов за родные очаги там на далекой Родине, и грозящая ей опасность надрывает сердце всякого, кто даже смутно помнит или представляет, что такое Русская земля.

Более девяти месяцев, проведенные нами в среде американской молодежи флоридского колледжа, не давали полной воли нашим сердечным болям и тревогам. Рутина ежедневных напряженных занятий, особый быт, интересная среда профессоров, желание не отстать и что-то внести нужное, отнимали все время, все мысли. Но вот я, оставивши свой автомобиль в гараже друзей в Лэйкленде, отправляюсь на бусе (автобусе) за 1500 миль домой, в свою Чураевку в штате Коннектикут, и сразу освобожденные думы вдвойне воспринимают значение газетных сообщений. Не только я, не только всякий русский по происхождению, но и весь мир напряженно следит за новостями именно из России. Поняли, что оттуда может придти равновесие всего мира. Еще не поняли, что это равновесие нарушено под аплодисменты всего мира двадцать пять лет тому назад, но что теперь стало историей - не будем уточнять.

История в свое время все это взвесит и найдет причину современных бедствий. Теперь же сердце отмечает только текущие, страшные шаги истории и чувствует их поступь по вселенной, которая на краю всеобщей катастрофы. Надо сдерживать сердце, не давать полную волю искушенному воображению - надо то и дело хвататься за соломинки, чтобы если не спастись, то хоть отвлечь внимание от грозного призрака...

Бус идет с замедлением. Знакомые сцены на станциях: масса народу ждут своей очереди куда-то ехать. Несмотря на то, что у мест для посадок протянуты железные цепи (чего не было даже в старой России) и надпись требует: "Пожалуйста, не переступайте цепь" - цепь лежит на полу, и пассажиры бросаются толпою захватить места в бусе. Но бус переполнен, и многие принуждены стоять, несмотря на дальний путь. Стоят почтенные пожилые люди, стоят тучные немолодые женщины, тут же смешались с белыми цветные люди, негры из южных штатов. Воздух тяжел, жарко, и вы не можете не видеть, когда рядом с вами измученно качается пожилая женщина. Вы уступаете ваше место то тому, то другому, но не всегда можете получить его обратно. Но это еще далеко до знакомых картинок, когда приходилось по шести человек стоя ехать в уборной вагона, или на буферах паровоза, или на крыше товарных теплушек. Кроме того, для всего есть предел сравнений: в моих руках журнал "Ридерс Дайджест". В нем описывается история трех американских молодых людей, упавших с подстреленного аэроплана в океан, где-то в пределах Австралии, и они мучаются на крошечном резиновом плоту тридцать четыре дня. Эта борьба за жизнь, охота за случайным альбатросом, сон, согнувшись и держась за веревку, чтобы не смыли бушующие волны, счастье, что случайно побежденная акула могла напоить их своей кровью, наконец, молитва о дожде, чтобы утолить смертельную жажду - все это, описанное одним из спасшихся, до такой степени правдиво, до жути просто и поучительно, что езда в переполненном бусе, стоя на ногах, кажется роскошью...

С четырьмя пересадками, с неизбежными задержками, пятьдесят два часа ехал я до Чураевки. Это ведь далеко до тридцати четырехдневного голодного пребывания у врат страшной смерти в океане.

Но вот в глубоких сумерках мой бус останавливается у знакомого лесистого холма, в лесной гуще которого еще из буса я вижу мой белый, с многими крутыми крышами русский дом. Да, это дом - не только как здание или убежище, но это дом как результат непрерывного пионерства в течение семнадцати лет в лесах и на горах Америки. Семнадцать и каких лет! За ними и в их течении - все небывалое в истории сплетение событий во всем мире, за ними и в их течении невероятный физический труд, какой может вынести и преодолеть русский человек на чужбине. Позади этих лет осталась вся молодость и сколько неосуществленных надежд и усилий. И нигде, ни в какой стране, даже на Родине, не приходилось потрудиться столько лет на одном месте и с одной упорной мечтой о том, что дороже всего всякому русскому сердцу: там, за стенами леса, на верху холма течет родник, а над родником стоит часовня как содержание всего, чего нельзя выразить одними словами. Эта часовенка увенчивает весь осуществленный символ Древней Руси, унесенный в сердце за чужие рубежи. Но как все заросло травою забвенья всего только в течение девяти месяцев отсутствия заботливой руки. Вокруг дома, там, где был зеленый коврик луга, теперь бурьян выше меня ростом, а у его кореньев масса листьев, превращенных в перепрелый навоз. И все вокруг в сумерках так уныло и покинуто, что хочется скорее туда, на гору, к часовенке, чтобы там зажечь лампадку, не горевшую так долго, и побыть в тишине и полумраке, чтобы никто не видел невольной слезы, чтобы никто не слышал разрывающего грудь тяжелого вздоха и от боли и от радости, что вот опять пришел к вратам своей тихой пустыньки, к такой воистину русской, такой понятной только тем, кто мог трудиться и мечтать о Родине семнадцать лет...

Все это происходит вечером восьмого июня, еще разгаре поздней весны, значит в пору самой буйной зелени и цветения.

Закуталась часовенка в густые заросли, в полутьме вечера ее почти не видно, но тверды ее каменные стены - и с трудом открылась тяжелая большая дверь, как бы не желая впускать давно не приходившего к ней паломника. И вот засветилась лампада, зажжены несколько свечей - какой благостный уют Тебе тут, Преподобный Сергий. Как милостив и скорбен Твой все видящий и все понимающий взгляд... И почему-то не молитва пришла на память, а точно высеченная из камня целая страница из моей книги Океан Багряный:

    "Кто знает тебя, Русская Земля? Кому знакома вся печаль твоя, накопленная с незапамятных времен? Припадет ли кто к душе народа твоего, душе дремотной и мятущейся, унылой и восторженной, безбожной и богобоязненной? Прислушается ли кто к биению сердца твоего, чтобы изменить все его печали и надежды, всю глубину его вещих дум?.."

И сам я отвечаю: никто, никто, почти никто. Почти никто, потому что все приняло иной поворот в самой истории, иное направление в устремлениях духа, иной порядок самого мышления и для большинства современных моих сородичей, даже за рубежами, вот это мое стояние перед освященным ликом Преподобного покажется реакционным, может быть, смешным. Но знаю я, но убежден, что именно в этой минуте моего послушного внимания к истокам нерушимой древности, когда в монастырях закладывались основы общечеловеческого духа русского, его всемирных идеалов - именно в этой минуте залог самых прочных надежд на непобедимость Русской Земли. иными путями все народы, населяющие русские просторы, не найдут ни высших идеалов, ни физического сохранения своих культур. Вдумайтесь, поймите, примите к сведению это простое, крепкое, проверенное опытом слово одного из тех, у кого нет и не было корысти говорить то, что подсказывает сердце, расширенное многими скорбями о родной земле. Запомните: благословен меч, правду защищающий, но непобедим Дух, Истину очищающий и саму жизнь созидающий. А вне Истины Жизни не бывает...

А что есть Истина? Этот вопрос Понтийского Пилата даже Сам Христос не пожелал разрешить словами. Он ответил на него Крестным Путем и той победою над смертью, которая и есть победа Духа, то есть самое Чудо жизни истинной, несокрушимой никакими усовершенствованными орудиями современной техники. Но вы понимаете, что ставить такой вопрос сейчас и пытаться его по-человечески разрешить - это так же рискованно, как и проповедовать теперь на земле мир. Вдумайтесь в значение всей этой трагедии современного человечества, и вы поверите, что человека мыслящего, человека, способного сочувствовать, независимо от его религии, расы или национальности, - стыдит каждая цветущая былинка: вот она вырастает из неприглядной, даже каменистой почвы, она живет, цветет, дает семя для грядущей смены, она точно следует закону Единства, то есть Высшему Закону с непостижимой автоматической точностью. Этот Закон в непостижимой гармонии держит равновесие бесчисленных планет и целых отдельных миров вселенной и автоматически обеспечивает бытие и продолжение родов бесчисленными формами животных, мира насекомых, мира растений, и только человек, гордящийся своим прогрессом и науками, направил всю свою гениальную изобретательность к нарушению этого закона и никак не понимает, что он идет к самоуничтожению, к испепелению даже следов своего бытия.

Но тут выступает на сцену в роли спасающей человека, несокрушимой силы именно это самая на вид ничтожная былинка. Потенция ее неистребимости, ее автоматическое возрождение после огня и потопа, ее упорное стремление к солнцу - это только часть нерушимой истины, это только намек на то, что Закон Единства не дает и человеку погибнуть. В том или ином роде, в той или иной форме жизнь человека восторжествует и вернет его на путь непобедимой Жизни с надеждой на то, что доверие Сотворившего нас и давшего нам свободу выбора между добром и злом - будет оправдано, и Истина озарит жизнь человека созидающим миром и благоволением.

Друзья мои, вы должны быть снисходительны к этим невольным и, пожалуй, сейчас неуместным рассуждениям. Но так как я давно вам не писал, то невольно увлекся теми думами, которые всегда и неизбежно сопровождают меня, когда я прихожу к своей тихой лесной часовенке. Перед ней всегда как бы пробуждается совесть и является необходимость вглядываться в совершающие события и искать смысл в их бессмыслице. На самом же деле я на этот раз хочу вам написать нечто совсем другое...

Я хотел бы описать тот странный маленький мирок, в центре которого стоит наша часовня, то есть самую деревеньку Чураевку и ее обитателей.

На следующий же день, когда я приступил к очистке зарослей вокруг часовни, чтобы начать ее ремонт, у открытых дверей ее появилась женщина, чешка по рождению, русская по мужу, Луиза Францевна Романова. Слова ее не были произнесены отчетливо: слезы не позволили. Она вошла в часовню, склонилась на колени и с верою и усердием природной католической крестьянки склонилась перед иконами и долго молилась вся в слезах... Потом она пыталась объяснить, почему часовня ни разу не была даже открыта, так как ключ был у них, их домик находился первым от часовни, за лесистым холмом.